Китай и китайцы. Жизнь, нравы, обычаи - Эрнест фон Гессе-Вартег Страница 14

уличном движении, происходящем здесь днем, прохожие, носильщики, рабочие не могли бы иной раз разойтись при встрече, если бы не лавки, в которые всегда можно войти и таким образом дать дорогу другим и самому выждать, когда она очистится. Конечно, из за этого многие лавки грязны; содержимое разных посудин для нечистот и корзин, которые носятся обыкновенно на длинных шестах на плечах, часто выплескивается и вываливается на пол в лавках с прекрасными ювелирными или модными изделиями, но люди здесь уже привыкли к этому.

Много страдают владельцы лавок и от нищих. Последние не переходят с протянутой рукой из лавки в лавку, но вымогают подаяние разными орудиями пытки для слуха. Вот женщина, с ребенком на спине, входит в лавку и пронзительно звонит в колокольчик под ухом владельца до тех пор, пока он не подаст ей милостыни; после этого она переходит в следующую лавку. Здоровенный молодой парень, Бог весть с чего попавший в нищие, в свою очередь переходит из лавки в лавку, колотя двумя гладкими твердыми дощечками, словно кастаньетами. Еще один нищий гремит железным листом, другой колотит двумя фарфоровыми черепками. Должно быть, без такого шума милостыни здесь не подают.

Без шума нет и улиц в Кантоне. В темных, узких переулках, таких узких, каких не делают у нас и ворот, день-деньской царит ужасающий шум, крик, гам, трескотня, барабанный бой – словом, настоящая какофония. Молчат лишь собаки, истребители уличных отбросов в Кантоне. Все переулки хорошо вымощены, но поражают грязью и зловонием, благо в Кантоне нет ни клоак, ни водопроводов. Всякий грязный сброд – нищие, прокаженные – так и кишат на улицах. Тяжести и ноши всех сортов, жидкости, тюки, корзины, мебель, разные нечистоты – все проносится на плечах кули по этому полутемному лабиринту, и пешеходу редко удается благополучно добраться до дому незапачканным, необлитым. Я постоянно ходил в Кантоне в полотняной одежде, которую после каждой прогулки отдавал простирывать по два раза. Китайцы лучшего общества, мандарины, офицеры, дамы никогда не показываются в этой составляющей три четверти Кантона части города. Если у них есть там дело, то они отправляются туда в закрытых, обтянутых клеенкой носилках, которые тащат двое, трое или четверо кули. Последние пролагают себе дорогу громким криком; разносчики, торгующие рыбой, овощами, мясом и фруктами, и носильщики тяжестей тоже не жалеют глоток, а нищие производят разными орудиями своего нищенского ремесла еще более ужасающий шум. Из лавок слышится треск, визг пилы, стук молотков, или, как более достойное внимания времяпрепровождение – удары в гонг или в железный котел. Словом, на улицах и в лавках господствует положительно адский шум, слышатся всевозможнейшие звуки, и происходит настоящая давка. Все, что только можно себе представить, творится прямо на улицах и в лавках, на глазах прохожих. Тайны соблюсти в деловом квартале никакой нельзя. Все и каждый могут видеть, как и что ест другой, как одевается и раздевается, как спит, как моется, если вообще делает это, при общем в высшей степени чувствительном недостатке воды. В лавках люди сидят или лежат обыкновенно в одних коротких темно-синих шароварах; многие носят еще что-то вроде темно-синей рубахи, но столь же многие ходят голыми до самого пояса. Меня поразило, что у большинства почти такая же белая кожа на теле, как у представителей англосаксонской расы в Европе. Желтокожесть монголов оказывается мифической; если она и преобладает среди кули, то это лишь результат действие солнца, так как обыкновенно защищенные одеждой части тела остаются белыми. Главное внимание китайцев сосредоточено не на одежде, а на своей прическе. В каждом переулке я постоянно встречал двух-трех бродячих цирюльников, занятых бритьем китайских голов наголо, за исключением макушки, где болталась коса, чисткой носов и ушей и выдергиваньем из них волосков маленькими щипчиками. Первой заботой китайцев поутру является взаимное расчесывание черных, как вороново крыло, доходящих иногда до пят волос и заплетанье их в косу, кончик которой еще удлиняется волочащимся по полу шелковым шнурком. Среди людей, кишащих на улицах, никто не носит шляп, и лишь более зажиточные носят башмаки или сандалии, зато все носят веера, которые при ненадобности засовываются сзади за ворот.

Женщин в этом лабиринте переулков внутреннего города почти не увидишь. Вся промышленность, торговля и уличное сообщение в руках мужчин, и только в корзиночных мастерских я видал за плетеньем корзинок женщин. Даже веера и великолепные кантонские вышивки шелком, пожалуй, лучшие в свете, являются делом мужских рук. Зато женщины, как уже упоминалось, держат в своих руках все огромное сообщение на лодках. Машины, механическое производство в Кантоне совершенно неизвестны. Промышленность здесь исключительно кустарная. Для меня было в высшей степени интересно видеть китайцев за работой; с невероятным терпением, удивительною ловкостью и большою силою выделывали они на моих глазах все те чудеснейшие предметы, которыми славится Кантон и в Китае, и за границей. Без всяких вспомогательных механических инструментов, или машин, вроде наших, китайцы одними руками с поразительной тонкостью и точностью производят не только вышивки, веера, мелкие ювелирные и чеканные работы из серебра, но также выделывают бронзу, фарфор, шьют платья, обувь, производят гравировальные и эмалевые работы.

Общественных рынков, овощных или мясных, как у нас, в Кантоне не существует; вместо них в каждом переулке есть лавки, которые и являются главной причиной ужасающего зловония, отравляющего воздух в городе. Кантонцы не очень-то взыскательны насчет стола!

Этот запах и отбивает у посетителей всякую охоту подольше остаться в Кантоне, тем более что, как упомянуто, во всем городе не найдешь местечка, где отдохнуть. Весь Кантон представляет один сплошной лабиринт переулков, из которых, словно с умыслом, изгнаны и воздух, и дневной свет, и вода. Само собой, что и освещение улиц по вечерам не полагается. Поэтому каждый китаец принужден таскать за собой в вечернее время зажженный фонарь. Впрочем, китайцы и выходят-то вечером из дому лишь в самых крайних случаях, так как после заката солнца улицы с обеих концов заграждаются железными рогатками, решетками или крепкими воротами и охраняются ночными сторожами, вооруженными копьями. Кроме того, сторожа снабжены барабанами и металлическими треугольниками и производят ими время от времени страшный шум, чтобы засвидетельствовать свое бодрствование. Маньчжурский город, где находятся резиденции вице-короля и коменданта и все судебные учреждения, окружен, кроме того, особой стеной, а весь город вообще кольцом крепких стен и валов, на которых стоят сотни старых негодных орудий. Эти стены и есть замечательнейшие сооружение Кантона, так как его кумирни, дворцы и пагоды сравнительно с его величиной прямо жалки и едва достойны быть упомянутыми. Кантон, величайший город Китая, вообще правильнее было бы назвать