Возвращение - Катишонок Елена Страница 9

Утром, возвращаясь из магазина, Ника часто встречала няньку с Аликом. Он что-то говорил, а та мычала в ответ — то удивлённо, то радостно, то недоверчиво. Дачные соседи считали Маню «слегка того», тронутой, и недоумевали, как Лидия могла доверить ей малыша; ребята кривлялись и передразнивали ныряющую Манину походку. Однажды какой-то бес, иначе не объяснить, подтолкнул Нику присоединиться к ним — ей ли не знать это ковыляние? Всё проделывалось за старухиной спиной, и надо же было такому случиться, что в этот момент она обернулась! Их было человек пять, однако Маня взглянула только на неё — секунду-две, не больше — после чего, подхватив Алика на руки, тяжело захромала в дом.

…И сейчас, спустя шестьдесят лет, этот стыд никуда не делся.

Тогда же, взлетев по лестнице наверх, она застыла в дверях. Маня бережно переодела малыша, застегнула лямочки на штанишках (не тех ли, из сегодняшнего сна?) и села. Равнодушно скользнула взглядом по столу, дивану, Никиной раскладушке и наконец по ней самой; глаза не поменяли выражения. Алик топтался нетерпеливо, тащил сестру за платье: «Почитай!» Он обожал сказки — жалостливые, тревожные, страшные. Жизнерадостный «Храбрый портняжка» оставлял его равнодушным; он плакал над однообразными тяжкими судьбами падчериц, не спрашивая о смысле корявого, скребущего ногтем по черепице, слова; тем летом полюбил мрачноватого Гауфа и просил её снова и снова читать про Карлика Носа.

Долго тянулся тот злосчастный день. Из окна видны были согнутые над грядками спины двух тёток. Обе повернули головы на громкий крик: «Квас привезли!» — и снова нагнулись. Ребята побежали с бренчащими бидонами, кто-то позвал: «Ника-а-а!..». Хлопнула калитка. Догнать бы, но даже квасу не хотелось.

У стола, с трудом примостившись на табуретке, Маня скребла ножиком молодую картошку. «Давайте, я помогу?» — жалобно попросила Ника. Нянька не глядя развела руками: нечем, дескать; потом кивнула на ведро с грязной водой. Радостно подхватив ведро, Ника помчалась вниз, ловко выплеснула воду под жасминовые кусты. Старая Илзе, родственница хозяев, круглый год живущая на даче, сидела на крыльце веранды. Смотрела она не на Нику, а на ведро, и вдруг заговорила на ломаном русском языке:

— Как тебе нету стыдно, девочка? Или тебе никогда старость не будет, что?..

Провалиться бы сквозь землю прямо там, у жасминового куста. Не знала старуха, что ей есть стыдно, ещё как стыдно. Медленномедленно шла наверх — восемь ступенек, а потом ещё девять, но лестница кончилась, и только собственному стыду не было конца.

В комнате аппетитно пахло растопленным маслом и укропом. Алик старательно дул на картофелину и запивал простоквашей. Снизу неслось лязганье металла, хлюпанье и плеск — кто-то качал воду.

— Почита-а-ай…

Алик совал ей потрёпанную книжку. И снова старуха на рынке выбирала зелень, и снова красавчик Якоб тащил тяжёлую корзину под её зловещее бормотанье: «Человеческие головы нелёгкая ноша», только старуха была без всякой палки и говорила другое: как-тебе-нету-стыдно, слова повторялись в ушах бесконечным эхом. Алик сидел в обнимку с Зайцем, а второй рукой крепко держался за няньку, словно боялся, что она уйдёт, оставив его с Якобом есть заколдованный суп. И напрасно боялся: никуда Маня не собиралась уходить — она сосредоточенно, как Алик, слушала сказку, и непонятно было, как блёклые старухины глаза могут вмещать столько боли.

Когда Алик уснул, нянька взяла книгу, но не закрыла — и так, с книгой в руках, опустилась на свой топчан. Она ткнула пальцем в страницу, наморщив лоб, и несколько раз недоумённо взглянула на Нику. Колдунья на картинке вовсе не выглядела немощной — обыкновенная сухощавая старуха не то в платке, не то в капюшоне… Загрубевший кривой Манин палец остановился, тревожным мычанием она пыталась что-то втолковать и тыкала в картинку. Нику вдруг осенило. Сходство с Мартой было разительным: тонкая скобка рта, костлявое лицо, глаза глубоко утоплены. Чуть не спросила: «Ваша мама?», но просто кивнула. Нянька сидела, не сводя глаз с картинки. Вина, жалость и горький стыд пронзили насквозь: Маня не сердилась, и от этого было ещё хуже.

Только боль, которую ты причинил другому, может чему-то научить; собственная рано или поздно забывается.

…Когда Вероника вышла замуж и переехала, в старом районе бывала редко. Встретив Марту, несказанно удивилась, словно прошло не — надцать с лишним лет, а недели две — так мало старуха изменилась, разве что шла, слегка опираясь на толстую палку; волосы были скрыты под платком. Она коротко, без всякого выражения, ответила на Никино «здравствуйте», чуть разомкнув тонкогубый рот. Узкий тротуар вынудил её остановиться.

— Как вы поживаете? — спросила Ника, про себя удивившись, что Марта ещё жива. — И как Маня?

Старуха равнодушно обронила:

— Nie żyje.

Смерть не изменила отношения Марты к дочери. Старуха властно отодвинула Нику невесомой рукой и двинулась дальше, не оглянувшись.

Откуда взялась Аликова нянька с её жёсткой, недоброй матерью? Память живёт по своим законам, ей достаточно маленькой детали, случайной ассоциации, чтобы отправить тебя незнамо куда заброшенными дорожками, поросшими бурьяном беспамятства.

6

К первому сентября папа не приехал. Значит, он обязательно появится ко дню рождения, в этом Алик был уверен и ждал десятого марта с особым нетерпением. Ждал он этого дня каждый год, и даже не из-за подарков а в надежде разгадать удивительную тайну: как одно движение секундной стрелки вдруг делает его на год старше? Крохотный скачок — и шестилетний Алик превращается в Алика семилетнего, семилетний — в восьмилетнего. Мама сказала, что он родился в одиннадцать вечера. Тараща сонные глаза, он пялился на циферблат, ожидая момента, когда секундная стрелка сольётся с минутной — и обгонит её, скакнув в новый год его жизни. Все поздравляли его, вручали подарки, но сам он знал, что это не по-настоящему, не считается, а вроде киножурнала, который надо перетерпеть перед началом фильма, что он и делал, ёрзая на жёстком сиденье в ожидании «Неуловимых мстителей», а по экрану медленно полз комбайн и сыпались колосья, колосья, как волосы под машинкой парикмахера, или показывали переполненный стадион, похожий на гигантскую корзинку с ягодами, где на самом дне бегали мелкие футболисты. Настоящий день рождения начинался за час до того, как кончалось десятое марта. Ещё стояли в вазе тюльпаны, подаренные маме к Восьмому марта, а он не сводил глаз с будильника. Бывало, в детстве засыпал, не дождавшись прыжка тонкой серебристой стрелочки.

В тот год, когда он пошёл в школу, всё шло иначе. Приближался день рождения, но папа не приехал. Маме не дарили на Восьмое марта тюльпанов, только Ника принесла какие-то метёлки с жёлтыми прыщиками с капризным названием мимоза. С мимозы густо сыпалась на стол жёлтая пудра. Но самое ужасное случилось через два дня: секундная стрелка неподвижно замерла, не дойдя до десяти. Ни завод до упора, ни встряхивание не помогли — стрелка не двигалась.

«Ну ты балда, — повторяла Ника, — какая разница? Тебе восемь, а через год исполнится девять, и стрелка тут ни при чём». Мама не удивилась: «Сломалась, пора уж. Главное, что ходят. И нечего зря крутить, оставь часы в покое!».

Не то чтобы секундная стрелочка была для него важнее папы, нет: он знал, что папа приедет — ну хотя бы на Новый год; однако без стрелки день рождения был испорчен. Они с мамой ходили в часовую мастерскую, но дядька за прилавком покачал головой: «Импорт не чиним». Дядька был старый и наверняка не следил, в какой момент наступал его очередной день рождения. Или, наоборот, мог наблюдать его на любых часах, которые толпились на полке.

Волшебство наступающего праздника пропало. Вместо него появился страх остаться навсегда там, где замерла секундная стрелка.

— Дурак, — усмехнулся он себе восьмилетнему, — напрасно боялся. Как видишь, и без стрелочки дотянул до шестидесяти двух.