Пансионат - Пазиньский Петр Страница 7

Я ценил доктора Кана еще и по другой, быть может, более прозаической причине: в его комнате меня всегда ждала мисочка слипшихся в комок больших розовых леденцов с белой середкой, которых мне разрешалось брать сколько угодно, поскольку запасы их у доктора Кана были поистине неисчерпаемы, а может, он сам никогда их не ел и держал только для меня. У дяди Моти были похожие, они лежали на письменном столе в стеклянной пепельнице, но у дяди я получал всего один, а доктор Кан еще и с собой давал. Так что я очень любил доктора Кана, в том числе за то, что когда-то, когда я болел, он зашел ко мне в белом халате, послушал и дал лекарство из своей переносной аптечки. До свадьбы заживет, молодой человек! Доктор Кан умел развеселить любого, даже пана Абрама за шахматной партией. Кажется, они не всегда приходили к согласию, но, если пан Абрам повышал голос, доктор Кан отвечал шуткой, и вот уже оба громко смеялись. Я хотел, когда вырасту, лечить людей и быть, как доктор Кан, который все знал и даже мог перечислить на память всякие эпителии горла и косточки уха, и говорил, что человек — чудесный механизм, но душа в нем заключена очень скверная. Этот последний вопрос доктор Кан не пожелал мне разъяснить и лишь смотрел печальными темными глазами, однако я чувствовал, что у него имеются какие-то важные причины вести себя таким образом.

Доктор Кан, пани Ханка, пани Пеля и пани Зюта, все держались как-то вместе, заодно. Горсточка друзей — я лишь позже это понял, потому что тогда, здесь, это был весь мир, другого ведь не было. Седые волосы пани Пели, старательно причесанные и закрепленные на голове шпильками. Мне разрешалось говорить ей «ты». Ее муж, Юрек, Свентоерская, 14, почти на пересечении с улицей Цясна, принимал бабушку в организацию. Черненькая Бронка, самые красивые ножки в их партийной ячейке, и он, опытный товарищ, в свое время член Коммунистического союза польской молодежи, уже отсидевший срок. Высокий, красивый, светловолосый, отличный оратор, несостоявшийся адвокат, девушки по нему сохли. И бегали — во имя дела и ради его ласкового, а случалось, что и сурового, взгляда — на фабрику со стопками прокламаций, к мастерам и рабочим, в районы Брудно и Воля, ловко уходя от шпиков и возвращаясь мыслями на Свентоерскую, 14, где находилась конспиративная квартира и где Юрек своим бархатным голосом оглашал очередные приказы. Пани Пеля постоянно его вспоминала, бабушка тоже. И пани Зюта, хотя она, кажется, не была членом организации. Но пани Зюта знала английский, и, когда я подрос, у нее можно было спрашивать незнакомые слова, пани Зюта терпеливо записывала их в мою тетрадь в клетку и рядом с каждым рисовала какую-нибудь картинку, чтобы было понятно. Пани Зюта дружила с адвокатом… как же его звали? — Киршенберг. Хотя нет, ведь адвокат Киршенберг, тот, что жил на улице Новолипки, уехал в Израиль до моего рождения, так что это, вероятно, был какой-то другой адвокат, не знаю. Похожий на пана Якуба, лысый, как коленка, румяный, он водил меня на прогулки в лес, а когда мы ездили на море, то и на пляж. И мы с адвокатом, имя которого я позабыл, шагали по песку, долго, целыми километрами, ближе к вечеру, когда волны выбрасывали на берег маленькие ракушки, а солнце пряталось за горизонт, и маяк начинал обшаривать побережье снопом желтого света. Бабушка с тетей Гутой у нас за спиной обсуждали какие-то свои таинственные дела, а дядя-адвокат рассказывал разные забавные истории, которые, увы, давно выветрились у меня из памяти.

Коридор заворачивал. Другое крыло здания. Снова ряд дверей. Комната пани Течи, плотно закрытая, дальше, наверное, комната пани Мали. Кого-то она мне напоминала. Похожа на пани Веру, но пани Вера ведь сюда не ездила. Может, я ошибаюсь, ну да ладно… пани Вера уехала после мартовских событий, так говорили, в Хайфу, вместе с паном Витеком, который был врачом, как доктор Кан, и громко смеялся, развлекая соседей по столу. Пан Витек познакомился с бабушкой и дедушкой в России, когда они вместе бежали на восток, подальше от Гитлера и его бандитов, и, видимо, это их бегство потом дало Гомулке возможность выгнать пана Витека из Варшавы, а пану Витеку — посадить меня в свою машину и показать Бахайский храм, купол которого сверкал над городом золотистой чешуей.

А вот и моя комната, с такой же большой железной кроватью и клетчатым одеялом, как у пани Течи. Окнами в сад. Но темная, как и остальные, влажноватая, особенно в холодные дождливые дни, каких случалось немало. Рядом общие ванные и уборные. Плесень на бурой стене и капающая с потолка вода. Склизкая деревянная решетка на каменном полу под душем. Табуретка, чтобы поставить мыльницу, а то, бывало, и без табуретки, если ее кто-нибудь унесет на балкон. Все за куцей клеенчатой занавеской. Очередь в душ, мужчины отдельно, женщины отдельно. Черный треугольник и черный кружок на дверях. По сей день не знаю, почему именно треугольник и кружок. В щель виден пан Леон, а может, пан Хаим, в халате из плотного материала в белую и синюю полоску. Как лагерная роба. Не говори так, это очень плохое слово, пан Хаим расстроится, если услышит! Запретное место. Не для маленьких детей. Так что я стою, намыленный, посреди комнаты, в медном тазу, и трясусь от холода. Вода расплескивается. Кипятильник слабый, титан работает плохо, приходится носить из бойлера или из кухни — там можно нагреть на плите. Удобства! Вы когда-нибудь видели подобный бардак? Стариков селить в такие условия! Мне было лет пять, когда я отправился в дирекцию жаловаться, что нам выдали дырявый матрас. На нем же просто невозможно лежать! Я самостоятельно спустился вниз, прошел все коридоры и столовую, постучался и изложил проблему. Мама сгорала от стыда — весь пансионат об этом говорил, но матрас нам поменяли.

Как-то я прокрался в мужскую ванную, чтобы поглядеть на этот таинственный мир. Пан Хенрик, тоже старик, он жил на третьем этаже, но мыться обычно ходил на второй. Там горячая вода лучше шла.

— Иди, я тебе кое-что покажу. Ты когда-нибудь видел такую зубную щетку?

Она была непохожа на мою. Она вообще не годилась для того, чтобы чистить зубы. По форме — как щетка для ногтей. Пан Хенрик полировал ею странный предмет, который затем споласкивал под краном и засовывал в рот.

— У тебя пока таких нет? У тебя еще все свои, да, малыш?

А вот у пана Леона имелись такие же. Искусственные зубы. Когда в них не было нужды, пан Леон держал их в стакане. Он даже с паном Абрамом умел ссориться без зубов. Пан Леон рассказывал, что настоящие зубы выпали у него во время войны, в Сибири. До войны пан Леон сидел с дедом во Вронках. В одной камере. Недолго — хотя оба получили по нескольку лет, — так как заключенных часто переводили из камеры в камеру, чтобы не успевали друг к другу привыкнуть. Они много разговаривали. Верные товарищи, несгибаемые, идейные, преданные делу. На таких можно положиться даже в самые тяжелые периоды, во время тайной операции, такие не сдадут на следствии, не изменят партии. После войны, когда дедушки уже не было, потому что он погиб, пана Леона командировали в Люблин в качестве агитатора. Он писал там статьи, отчеты. Видимо, им были недовольны, потому что вскоре перевели в другое место. Дочь пана Леона уехала в Швецию, так же, как сын пана Абрама и дети пани Гуты и адвоката, с которым я ходил на пляж, и дочка пани Ани, которая привезла мне из Стокгольма мой первый ночной горшок.

— Молодежь разбежалась по свету, одни старики тут остались, — говорил пан Абрам.

Пан Абрам потерял во время войны всех родных. В лагерях и в гетто. Остался только сын пана Абрама, больше никого. Он был маленьким, так что его удалось где-то спрятать. В деревне. У добрых людей. И вот этот сын потом уехал. А пан Абрам остался.

— Кто-то должен присмотреть за костями, — повторял он твердо.

У пана Абрама не было родных, и у пана Леона не было. Доктор Кан потерял жену давно, кажется, тоже во время войны. Пан Хаим тоже был одинокий. У пани Течи был муж, он тогда уже умер. Мужа пани Ирены убили, а сына расстреляли в Кракове, где он скрывался. Доктор Каминьская бежала из гетто, в Варшаве, вместе с сестрой, они раздобыли арийские документы, раньше у них была другая фамилия. Не знаю, чем они занимались до конца войны. Пан Бялер был у партизан, советских, так что вернулся уже после войны. У него в бедре застряла пуля, и он слегка хромал. Из-за этой пули он в свое время получил компенсацию и надбавку к пенсии, ветеранскую. На лацкане светлой армейской куртки пан Бялер носил миниатюру ордена. За отвагу. У пани Марыси был на руке номер, освенцимский, с внутренней стороны, так что не всегда видно. Но однажды мне удалось его разглядеть: мы сидели в саду, и пани Марыся была в летнем радостно-цветастом платье. Она вовсе не стеснялась своего номера, но не позволяла его касаться, хотя меня так и подмывало. Я хотел узнать, как он сделан. Темные точки где-то внутри кожи или что? Немцы делали такие номера тем, кто попадал в лагерь. Больше от пани Марыси ничего невозможно было добиться. Кажется, она никогда никому не рассказывала о том, что пережила в этом лагере.