Балерина - Модиано Патрик Страница 7

Она вышла на станции «Георг V» и пошла по проспекту, нервничая все сильнее. Вошла в дом в начале улицы Кантен-Бошар. Пола Юберсен вставала очень поздно и, возможно, еще не проснулась. Она пересекла прихожую и, когда вошла в гостиную, заметила на большим диване мужское пальто. Пола Юберсен наверняка была не одна в своей спальне, и ей не хотелось застать ее врасплох. Эта квартира производила впечатление тесной: прихожая, гостиная окнами на улицу и длинный коридор, ведущий в спальню. Но через маленькую дверцу, сливавшуюся со стеной с другой стороны, можно было попасть в анфиладу комнат вдоль еще одного коридора; большинство этих комнат были пусты, или в них стояли только очень низкие диваны. Она пошла этим путем, открыла последнюю дверь справа и оказалась в большой ванной комнате, примыкавшей к спальне Полы Юберсен. Свет горел, дверь в спальню была распахнута настежь.

Она разделась и накинула халат, один из тех, что всегда надевала после спектакля: она забыла его здесь. Вошла в спальню. На кровати лежал мужчина, которого она сразу узнала, они однажды репетировали вместе дуэт в студии Вакер, его звали Жорж Старасс. Когда она танцевала с ним, у нее было чувство, какого она никогда не испытывала ни с одним из своих партнеров, как будто это соприкосновение было более интимно, чем простой экзерсис, ей даже хотелось его продлить.

Теперь они были вдвоем в спальне, и через несколько мгновений ее вновь охватило это чувство, как в тот день в студии Вакер, будто она танцевала с ним в том же ритме, в полной гармонии… Сполохи становились все ярче, промежутки между ними все короче. Каждый раз она испытывала головокружение, усиливавшееся до бесконечности.

***

В полдень того дня нам надо было забрать Пьера из школы Дитерлен. Я попросил Овина подвезти меня на машине, потому что шел снег. Я хотел, чтобы Пьер не сидел в группе продленного дня, где ему приходилось оставаться каждый день. Был ли это мой опыт пансиона в горах, когда снег шел с ноября и мы на перемене укрывались под навесом, выйдя из столовой с пустыми желудками? Я пытался убедить балерину избавить Пьера от группы продленного дня, особенно зимой, но она смотрела на меня как-то странно. Судя по всему, она не понимала моих переживаний. А между тем, я догадывался, что ее детство и отрочество были тяжелее моих. Наверно, она считала, что в группе продленного дня нет ничего страшного для ребенка.

По дороге я задавал Овину вопросы о балерине и Пьере. Но он отвечал уклончиво, как будто боялся, что ненароком выдаст секрет, а балерина об этом узнает. Разве не говорила она ему время от времени, что он «слишком болтлив»? Болтлив? Мне он таким не казался. Когда я был в его обществе, между нами часто повисали долгие паузы.

«Вы находите, что надо отдать его в группу продленного дня?

- О, в этом нет ничего страшного».

Он улыбался мне. Я полагал, что его детство и отрочество тоже были трудными.

«Главное – что мы о нем заботимся, - сказал он мне. – У балерины не всегда есть время, то репетиции, то балеты».

Потом он добавил, я не понял, с иронией или с восхищением:

«Знаете, балерина – великая артистка».

*

Мы приехали раньше и ждали у школы Дитерлен. Он вышел один, как будто к нему было особое отношение. Его одноклассники были в столовой. Мне вдруг подумалось, что мы подаем ему дурной пример. Ну и ладно. Он знал, что мы пойдем в ресторан и ему разрешается выбрать любимый десерт.

*

После обеда мы отвели Пьера в детский кинотеатр на авеню Опера, где показывали фильмы Уолта Диснея. Потом вернулись в квартиру на Порт-де-Шамперре. Балерина была с неким Жоржем Старассом, танцовщиком, которого я видел раз-другой с ней и Полой Юберсен. Князев очень уважал его за талант, но к карьере своей он относился с прохладцей. Чувствовалось, что танец не был его единственным интересом в жизни. Он часто пропускал репетиции, и можно было даже ожидать, что он не выйдет на сцену на премьере балета. Насколько я понял, он должен был исполнять дуэт с балериной в театре на Елисейских Полях. И они не впервые танцевали вместе. Князев иногда ставил их в пару на занятиях в студии Вакер.

Пьер убежал в дальнюю комнату, ему хотелось поиграть одному. Хотел бы я знать, что с ним сталось. Я предпринял кое-какие поиски в следующие годы, но я не знал его фамилии, да и была ли она у него, если не было семьи? Во сне я часто смотрю на одну звезду, когда небо ясное, и я уверен, что ее прерывистый и далекий свет адресован мне, свет, в котором купаются балерина, Пьер, Овин, завсегдатаи студии Вакер, квартиры на Порт-де-Шамперре, моих первых шагов в жизни.

«Вас интересует мир балета? – спросил меня Жорж Старасс.

- Это дело случая, - уточнил я. – Случая встреч».

Жорж Старасс и балерина говорили о предстоящих репетициях в театре на Елисейских Полях. Шла ли речь о балете «Юноша и смерть», в котором когда-то танцевал Бабиле? Или просто о «Лебедином озере»? Или о возобновленном «Поезде Роз». Не знаю. Это вспомнится позже. Впрочем, это не имеет теперь никакого значения. Я их не слушал. Я как раз встретил странного издателя, некого Мориса Жиродиа, на прошлой неделе, в кафе возле церкви Сен-Северен. Между нами завязался разговор, потому что он сидел за соседним столиком. Он выпускал в Париже серию романов на английском языке, запрещенных цензурой в англо-саксонских странах, и недавно открыл ресторан и концертный зал в помещении совсем недалеко отсюда, на улице Сен-Северен. Если я хочу, он может их мне показать. Поначалу меня удивила его любезность. Но я слушал его очень внимательно, чего он, наверно, не ожидал от юноши моих лет.

После того как я осмотрел два этажа его ресторана и подвал со сводчатым потолком, который он хотел превратить в ночное кабаре, он спросил меня, знаю ли я английский. Я ответил утвердительно, и он предложил мне поработать над книгой, к которой надо было добавить несколько эпизодов; пока она существовала в виде машинописи, около восьмидесяти страниц. Я сказал ему, что согласен. По-разному можно войти в литературу… И когда в тот день в квартире на Порт-де-Шамперре Старасс поинтересовался, «чем я занимаюсь в жизни», и я заметил замешательство балерины, думавшей, что мне нечего будет ему ответить, я заявил твердо: «Я пишу книги», что вызвало удивление балерины, она даже поморщилась, как будто я нагло солгал. Но я вскоре покинул гостиную и пошел к Пьеру в дальнюю комнату. Он собирал пазл, один из тех больших пазлов, которые я отыскал для него в магазине игрушек на улице Фобур-Сент-Оноре. Я помогал ему ставить детали пазла на свои места. Окно выходило во двор и на эти серые и ледяные зимние дни, на те суровые зимы, какие стояли в то время.

***

В театре на Елисейских Полях продолжались репетиции «Поезда Роз» с Жоржем Старассом. Никогда ее не связывали с партнером такие крепкие и такие странные узы, и никогда она не испытывала до такой степени этого напряжения тела, словно раскаленного добела танцем. Она знала, что эта связь ненадолго. Когда пройдут репетиции и спектакль, жизнь разведет их в разные стороны.

Однажды вечером, выйдя из метро на станции «Георг V», чтобы встретиться с Старассом в квартире Полы Юберсен, она подумала о Мадлен Перо, докторше, лечившей ее в пятнадцать лет, когда она поступила в студию Вакер, вспомнила, с каким терпением эта женщина объясняла ей сложные вещи, которые она обязательно в конце концов понимала, как знакомила ее с книгами о мистицизме и предлагала переписывать в школьную тетрадь пассажи, которые ее особенно поразили. Одно слово из многих, которые часто употребляла докторша, всплыло в ее памяти: накал. Она даже подарила ей книжицу, одна глава которой называлась «Накал».

Накал, блаженство, восторг, экстаз, эти слова часто встречались в книгах, которые давала ей докторша, и ей вспоминалось, какое они произвели на нее впечатление, когда она читала их в первый раз. Со временем она подумала, что можно употреблять те же самые слова, говоря о танце.