Доминик Фернандез - На ладони ангела Страница 60

Чтобы он не заваливался, они подложили под его грубо обработанные бока, на которых еще были различимы отпечатки рук гончара, кусок кирпича. Сосуд этот относился к временам глубокой древности: его слепили вручную, еще до изобретения гончарного круга.

Привыкнув к моему молчаливому присутствию, они доверительно поведали мне, что в этом горшке — каждый год в одно и тоже время — они должны возжигать огонь. В хижине у них были собраны запасы сухой травы, древесного угля, старых досок и сломанных ящиков, которые они к лету постепенно все сожгли. При виде их грязного таганка я сразу закричал, что дома у меня есть гораздо более приемлемая посудина. Но упоминание о медном котелке, который мама привезла из Касарсы, едва ли тронуло их слух. Они отвернулись от меня с оскорбленным видом. Я не сразу понял, что они не собирались жечь костер просто так напропалую, из детского любопытства, беспечно созерцая красноватые угольки, они хотели, причастившись к таинственному действу, чей смысл был им неведом, стать наследниками самого древнего и самого священного римского культа. В храме Весты все подношения также сжигались на грубых глиняных подносах, даже когда на смену аскетичной простоте первобытных времен пришла роскошь и чванство Империи. Божественной покровительнице Латиума приходилось принимать все дары из примитивной посуды даже после того, как канула в небытие эпоха, когда подданные Августа и Тиберия пили свое вино из хрустальных кубков и устраивали свои пиры на золотых тарелках.

Настал день зажигания огня. Самый старший парнишка вытащил из хижины вместе со сломанными дощечками заостренную палку и деревяшку, в которой была проделана дырка. Его звали Антилопа. Длинные, худые и гладкие ноги… Челка поперек лба… Веснушки на носу… Нет, у меня не получится описать его, ни его, ни других детей. Как бы странно это не показалось, но я не осмеливался смотреть им прямо в лицо и вообще пристально разглядывать их. Мне казалось, что если я бы смотрел на них как на детей, то вся прелесть восприятия была бы нарушена. Они были не вполне от мира сего, и я, благодаря ним, мог возвыситься над своими привычками и страстями. Я становился другим. Их маленькие лица, жесткие и закрытые, не позволяли мне им улыбаться или пытаться как-то понравиться. Особенно мне запомнились их голоса: чистые, серебряные, ангельские голоса, хрупкие и пронзительные, разносившиеся по округе хрустальным эхом. И когда один из них запел — какую-то старую пастушью песню, веками передававшуюся из уст в уста, как и та терпкая колыбельная, которой они сопровождали разжигание огня — из звонкой прозрачной мелодии все так же выделялась одна самая высокая и самая пронзительная нота, а вслед за ней другая, которая уносилась к небу, как если бы она должна была растаять в высоте, слившись в единую музыку с потусторонней лазурью небосвода.

Я с упоением отдавался переливам их чистых голосов, которые взмывали и разливались в первозданной гармонии, возносясь мгновеньями благодати и мимолетной красоты на вершину человеческого звукового восприятия. Последняя нота растворилась в воздухе прозрачной трелью в тот момент, когда Антилопа установил все дощечки костра. Каждая деталь этого рудиментарного, но облагороженного своей причастностью к древности, пиротехнического сооружения запечатлелась в моей памяти. Прижав дощечку к земле коленями, он вставил в дырку острие своей палки и принялся вращать ее изо всех сил. Усевшись вокруг на корточках, его товарищи размахивали пучками сухой травы и кусочками коры. Сгорая от нетерпения раздуть огонь, они жадно следили за появлением искры. Но в тот день их попытки ни к чему не привели. Они по очереди сменяли друг друга, но сырая земля сводила на нет все их усилия.

Хорошо, мне не пришло в голову предложить им свои спички. Я не принял никакого участия в двух первых попытках, и как бывает в сказках, в которых герою все удается с третьего раза, я в конце концов завоевал их уважение тем, что не стал им предлагать тривиального промышленного фосфорсодержащего средства.

Для начала они разрешили мне осмотреть кусочки дерева. Вооружившись своим опытом походов со Свеном, я заключил, что деревяшка с дыркой была сделана из корня тополя, тогда как вторая оказалась рябиной с более твердой древесиной. Они правильно сделали, сказал я им, что взяли разные породы, одну насколько возможно твердую, а вторую более мягкую, чтобы палка легче вкручивалась в деревяшку, которая в свою очередь загорится быстрее благодаря меньшей плотности.

Я удостоился снисходительных улыбок. Их одобрительная реакция придала мне смелости:

— Тем не менее, — продолжил я, — вы забыли одну очень простую штуку, которая помогла бы вам добыть огонь. Смотрите: вы начинаете вращать палку в дырке медленно, но нажимая изо всех сил. В результате вокруг острия образуются опилки. Тогда вы начинаете вращать быстрее. Древесная пыль загорится сама собой, и огонь перекинется на сухую траву.

Антилопа бросился ко мне на своих тощих ногах, чтобы я не успел закончить свою демонстрацию. Он вырвал у меня из рук дощечку и палку, как будто я собирался его лишить его прерогативы. Но в тот день из-за дождя, который шел до самого утра, искорки, соприкасаясь с мокрыми опилками, сразу гасли.

— А! знаете что, — робко заговорил я, чтобы они не приняли сразу в штыки мою мысль, — хотите я принесу вам трут? Тут хватит маленького фитиля.

Я сам боялся своих слов, настолько мой голос казался мне грубым и пошлым в ансамбле их серебряных колокольчиков. Они не сказали ни да, ни нет. На следующий день, когда я пришел с куском трута, они молча уселись вокруг меня, следя своими сверкающими глазами за каждым моим движением.

— Пока ты, — сказал я их вождю, уже готовому приступить к огненным процедурам, — будешь вращать, постепенно увеличивая скорость, нужно чтобы кто-нибудь встал на колени и раздувал искру, когда она попадет на трут.

Никто не попросил исполнить эту роль мне самому, хотя я на это надеялся. Они грубо оттолкнули меня в сторону, как будто вмешательство взрослого в решающий момент противоречило их неписаным правилам. Один из них, второй по старшинству, как мне показалось, хотя его коренастое тело с тяжелой плотью должно было, наверно, быстрее достичь зрелости, выдвинулся из круга несмотря на недовольные возгласы. «Не ты… Нет, Буйвол, ты не сможешь…» Но при бесспорной силе его легких и решимости, от которой мышцы ходили ходуном на его почти мужественном лице, у «Буйвола» так ничего и не вышло. Голубоватый огонек тронул на мгновение распушенный кончик фитиля и утонул в струйке едкого дыма. Тогда его товарищи закричали ему как один своими мелодичными голосами, чтобы он отошел, и на его место выдвинули самого юного из своей ватаги, тщедушного мальчишку, но с таким чистым взглядом, что ему даже дали прозвище «Зеленый глаз», хотя глаза у него всяко были карие. Он надул свои щеки, и из-под его сжатых губ брызнул сноп красивых искорок, а затем и язычок пламени, достаточно сильный, чтобы сообщиться сухой траве, а от нее остальному содержимому треножника. Мальчишки сразу же унесли свой горшок в хижину, дверь в которую они закрыли палкой, продев ее через два кольца.

Мне помнится один фриулийский обычай, по которому девушка должна оставаться девственницей, если ей удается разжечь огонь, дуя на свечу с угольным фитильком. Считалось, что потеря невинности отнимет у нее запас созидательной энергии и в частности способность рождать огонь.

Придя однажды утром на холм, я заметил, что этот день не похож на другие. Дети навели порядок в ложбине, убрали кучки навоза, украсили хижину гирляндами и вычистили пони, чья серая шерсть, обрамленная длинной молочной гривой, засверкала как серебряные рыцарские доспехи. Вытянув стрункой ноги, они, расширяя ноздри на ветру, переступали на месте и фыркали от нетерпения. Последние облачка на заре унеслись к Альбенским холмам. Небо осталось прозрачным, отливая той сухой холодной синевой, когда кажется, что в воздухе вот-вот раздастся треск. Длинная процессия торжественно вынесла на середину долины треножник и установила его, подложив кирпич. Во главе шагал Зеленый глаз, прижимая к груди охапку душистых веток. Сквозь его губы прорывалась ввысь кантилена, которую он напевал на две ноты. Затем ее подхватили все хором, и она замерла на верху октавы в полупрозрачных эмпиреях. От древесного угля в небо поднимался густой черный дым. Дети принялись кидать на пылающие угли сосновые и оливковые ветви. Из плотного дыма вырвалось яркое пламя. Пришло время испытать огнем животных. Подгоняемые детьми за поводья, они рысью прыгали один за другим через треножник. В полной тишине, которую прерывал лишь стук копыт при разбеге и испуганное ржание, когда они преодолевали огненную преграду.

Затем каждый, вцепившись в гриву, вскочил на пони верхом. Без седла и стремени их посадка мне показалась великолепной — плод непрерывного и ласкового общения с животным и долгих увлеченных тренировок, когда в сумеречные часы рассвета и заката они галопом носились по пустынному плато. Я ни разу не видел, чтобы кого-нибудь из моих друзей в Понте Маммоло связывало с его мотоциклом такое же нежное родственное чувство. Они хвалили своих пони тихими голосами и целовали в шею. На комплименты, сказанные им на ухо, на ласковые поглаживания и любящие похлопывания по крупу пони отвечали, развевая по сторонам свои длинные хвосты. Без лишней резкости, боясь сбросить своего наездника, но с достаточной резвостью, так, чтобы он мог гордиться своей ловкостью, они вставали на задние ноги и танцевали, повернувшись к солнцу, после чего бросались во всю прыть через шумное пламя костра.