Парижанки - Мариус Габриэль Страница 58

Рагу из зайца оказалось лучшим блюдом за много недель. После обеда ей тут же захотелось спать, и Джек уложил ее в кровать. Оливия никак не хотела отпускать его руку.

— Расскажи мне что-нибудь на сон грядущий.

— О чем?

— Например, о красном амбаре.

— Что интересного в амбаре?

— Просто расскажи.

— Хорошо, если тебе так хочется. Его соорудил в середине прошлого века мой прапрадед, который не любил гвозди, поэтому вся постройка держится на костылях и скобах. А стены покрашены смесью из бычьей крови, льняного масла и окислов железа. Такой состав предохраняет от гниения и придает дереву красный цвет. Кровь мы больше не используем, а вот окислы железа по-прежнему добавляем в краску.

— А какой он внутри? — сонно спросила Оливия.

— Обыкновенный амбар.

— Не умничай.

— Разве у вас нет амбаров?

— Есть. Но они не красные. И не из дерева, а из современного гальванизированного железа. А я хочу послушать про твой амбар.

— Ну, пожалуй, он похож на церковь, если тебе понятно такое сравнение. Высокий и сводчатый, с опорами, балками, стропилами и фермами. Прапрадедушка был еще тот архитектор и досок не жалел. Сейчас амбары строят из железа, как ты и сказала, а раньше делали только из древесины. У него мансардная крыша с двумя скатами, крытая щепой из кедра. Когда стоит жара, внутри очень приятно пахнет: кедром, зерном и льняным маслом.

— Мне кажется, я чувствую этот запах.

— Амбар очень крепкий и выдерживает любые бури, которые случаются как летом, так и зимой. Он простоит еще сотню лет. Если у меня будут внуки, они тоже будут красить его в красный цвет, как и я.

Уже засыпая, она почувствовала, как Джек нежно гладит ее по голове.

Этой ночью Оливия впервые спала без кошмаров. Разбудил ее запах кофе, готовящегося на плитке.

— Это настоящий кофе? — недоверчиво спросила девушка, садясь и принюхиваясь.

— Да. Любезно предоставленный немецкой армией.

— Боже, какая роскошь!

— Для вас только высший сорт, мэм. Как ты себя чувствуешь?

— Лучше.

— Хорошо. Мое волшебство уже начало действовать.

После завтрака они отправились на прогулку, чтобы размяться и подышать воздухом. В город возвращалась весна. Древняя магия весеннего Парижа снова вернулась к жизни. Желтыми волнами покачивались на ветру головки цветущих нарциссов. После долгих серых месяцев зелень и цветы радовали глаз.

Им встретилась старушка, которая продавала раннюю землянику в маленькой корзинке, прикрытой листьями, и они купили у нее все ягоды. Сначала Джек и Оливия собирались отнести ценную добычу домой, но нечаянно съели землянику по дороге, направившись к Сене, чьи мощные потоки тоже приобрели зеленоватый оттенок. От поверхности воды исходил влажный терпкий аромат.

Они шли вдоль берега под платанами и вязами, на которых уже вовсю распускались листья. Говорила в основном Оливия, а Джек слушал. Война сейчас казалась далекой и почти ненастоящей, если не обращать внимания на попадавшиеся повсюду свастики. Существовали только он и она — и этот прекрасный город, который они видели новыми глазами.

Когда Оливия начала уставать, они сели на скамью возле моста, где река с журчанием обтекала каменные опоры. Именно там они поцеловались в первый раз, спонтанно, как влюбленные, а не как незнакомцы.

Поцелуй, как и весь этот день, ощущался новым, неизведанным раньше, но в то же время пронзительно знакомым, будто повторяющий сон, который спустя долгие годы стал явью.

Джек уверенно и нежно сжимал девушку в объятиях, не торопя ее, давая возможность окунуться в эти ощущения и распробовать их.

— У тебя вкус земляники, — прошептал он.

Когда они вернулись на Монмартр, слова уже были не нужны: влюбленные тесно переплелись друг с другом не только физически, но и душевно.

Джек и Оливия раздевали друг друга не торопясь, знакомясь с каждой клеточкой любимого тела. У каждого был свой заповедный сад: ее золотой треугольник волос, в котором пряталась расщелина с розовым цикламеном, и его тюльпан на крепком стебле, распускающийся навстречу ее прикосновению. И оба этих сада жаждали отдавать и принимать дары пронзительного удовольствия.

Потом нежность уступила место страсти, и они с лихорадочно стучащими сердцами сплетались, целовали, ласкали, требовали и получали, пока Оливия не привлекла Джека к себе и они не слились в единое целое.

Потом, когда тело еще гудело от наслаждения, словно колокол, девушка посмотрела Джеку в глаза и спросила:

— Ты ведь сделал это не из жалости?

— Нет, — ответил он. — Я люблю тебя, Оливия.

Глава двадцать вторая

Фильм должен был называться «Вечерние посетители», и Арлетти обещали сто тысяч франков за роль Доминик, прекрасной искусительницы, посланной дьяволом, чтобы сеять на земле отчаяние и ловить мужские души. В партнеры актрисе достались загадочный Ален Кюни, которому предстояло сыграть ее напарника из ада, и дьявольский Жюль Берри, исполняющий роль собственно дьявола.

Это была вторая работа Арлетти с Марселем Карне, тем самым, который снял прославивший ее фильм «День начинается». Карне считали самым талантливым режиссером Франции, настолько ярким, что нацисты даже закрывали глаза на его открытую гомосексуальность.

После долгого перерыва в работе «Вечерние посетители» обещали стать для Арлетти настоящим прорывом. Съемки должны были начаться в конце лета, и она решила отпраздновать заключение контракта, отправившись с Зерингом на ужин с шампанским в один из самых ее любимых ресторанов, «Вуазен» на рю Сент-Оноре — дорогое и шикарное камерное заведение. Зеринг еще ни разу там не был. Арлетти заказала отдельный кабинет, куда допускались только официанты, да и то после вызова специальным звонком. Там паре не грозили едкие комментарии и злобные взгляды. При желании можно было даже заняться любовью прямо на столе.

Однако Зеринг тем вечером был непривычно тих. Не заинтересовавшись богатым меню, он мрачно пил, односложно отвечая на радостную болтовню актрисы. Уютный кабинет, отделанный резными панелями и золочеными бра, тоже оставил его равнодушным.

— Фавн, — сказала наконец Арлетти, наклоняясь вперед и накрывая его руку своей. — Без тебя я как заблудшая овечка. Скажи мне, что случилось.

Ганс-Юрген поднял взгляд, мутный и тоскливый, а не ясный и проницательный, который Арлетти так любила.

— Я получил ответ Геринга.

— Касательно нас?

— Да.

— На ту твою глупую просьбу?

— Да.

— Разумеется, Гитлер ее отклонил.

— Да, — ответил он в третий раз.

Арлетти налила в бокал шампанского и протянула ему:

— Пей, мой бедный Фавн. Я тебе уже говорила, что буду вечно любить тебя, но не собираюсь ломать тебе жизнь замужеством.

Он взял бокал, послушно выпил и поставил назад.

— Боюсь, это не все.

— Что еще?

— Я не смею сказать.

— Тогда дело действительно плохо, — беспечно отозвалась она, хотя невольно прикрыла глаза. — Ну же, наберись мужества, дорогой. Выкладывай.

— Они хотят, чтобы я от тебя отказался. Или меня отзовут из Парижа.

Арлетти помолчала.

— А что они говорят обо мне?

— Ничего.

— Неправда. Ты просто боишься меня обидеть. Но это не так просто сделать. Геринг считает, что я слишком стара для тебя?

— Да.

— Что еще?

— Что ты соблазнительница, которая меня околдовала.

— Околдовала?

— Если точнее, прозвучало выражение eine sexuelle Hörigkeit.

— Что это значит?

— Сексуальное порабощение.

О-ля-ля!

— По мнению начальства, я пренебрегаю своими обязанностями и позорю мундир. А наша интрижка портит отношения между Германией и Францией.

— Даже больше, чем гестаповские пытки и казни?

— Не сердись, Лань.

— Но я сержусь, — возразила она. — Я ведь говорила, что ты поступил глупо. Надо было сначала посоветоваться со мной.