Возвращение - Катишонок Елена Страница 3

2

Алик ждал сестру так же нетерпеливо, как некогда в детском саду: скорее бы забрала. Помнит ли она, как зимним утром вела его по улице, крепко держа за воротник шубки? «Закрой глаза, — предлагала вдруг, — я тебя держу». Он закрывал. «Иди спокойно, — подбадривала, — не бойся. Только не подсматривай!» А зачем подсматривать? — и так ясно: на улице темно, но горят фонари, а с закрытыми глазами просто темно, как будто спишь. Он топал в своих невесомых маленьких валенках, но шагов слышно не было, только снег скрипел. И вдруг лицо тыкалось во что-то пронзительно холодное, глаза сами раскрывались, а сестра хохотала, выводя его из сугроба. Так случалось почти каждый раз: он послушно шёл — и вдруг сугроб. Оба смеялись, снег таял и стекал по щекам. А весной или осенью после садика можно пойти в парк с вечно сухим фонтаном: в нём никогда не было воды, хотя по краям сидели два каменных льва с открытыми пастями, из которых торчали ржавые трубки для воды, похожие на свистки. Львы выглядели измученными, хотелось напоить их. В дождь они с Никой шли прямо домой: номер семьдесят пять, квартира девять.

Девятка держалась ножкой на одном винтике. Когда винтик ослабевал, цифра опрокидывалась и повисала, притворяясь шестёркой, и люди в поисках шестой квартиры звонили к ним. Тогда мама, чертыхаясь, закручивала винт отвёрткой или ножиком.

Алику нравилась легкомысленная девятка, нравилось вежливо отвечать незнакомым людям: «Вы ошиблись, это девятая а шестая на втором этаже». Дверь их квартиры вообще была не такой, как другие, не только из-за винтика — замки тоже были необычными. Нижним никогда не пользовались, а верхний был особенный, с секретом. Про секрет Алик ещё долго бы не знал, если бы ключ однажды не потерялся. Случилось это в далёком прошлом, он ещё в среднюю группу ходил. Только что закончился полдник, а сестра уже ждала в гардеробе: «Пошли в скверик?» Они расстегнули пальто, Ника развязала его шарф. По траве скверика бегала собака, на скамейке сидел, расставив ноги, пузатый дядька. Алик увидел на газоне мячик и стал гонять его ногами, как настоящий футболист, а потом оставил и подошёл к сестре. «Мне в уборную надо», — сказал он тихо, чтобы дядька не слышал. Их дом находился совсем близко. «По-маленькому?» — на ходу спросила Ника. Он помотал головой.

У двери сестра сунула руку в карман и нахмурилась. Ключа не было и во втором.

— Атас… в школе посеяла. Или в троллейбусе.

Алик безнадёжно подёргал ручку двери. — Пошли, — сестра потянула его во двор. Он ужаснулся. Все увидят, как его высаживают, будто маленького, спрятаться негде: напротив чужой дом, а справа сараи. Ника сосредоточенно смотрела под ноги, ворошила ногой камешки, щепки; вдруг нагнулась и что-то подняла. «За мной», — и потянула его за руку обратно. У дверей квартиры вставила в скважину гвоздь и начала медленно поворачивать. Наконец замок щёлкнул. Алик прямо в пальтишке бросился в уборную.

— Не вздумай кому-нибудь сказать, слышишь? Это гвоздь не простой, а волшебный, пусть он будет нашим секретом. Разболтаешь — и волшебство пропадёт, и мне влетит.

— А маме можно?

— Ни-ко-му, понял? А то будет, как тогда.

…Не любил он вспоминать про «тогда». На даче играли в пинг-понг, а потом полил дождь, играть стало нельзя. Ника играла в паре с Гришкой-большим, Алик следил, куда полетит шарик, и кидался за ним, один раз прямо в крапиву. В дождь не поиграешь… Они пошли к себе на второй этаж, Алик открыл «Крошечку-Хаврошечку», но сестра читать не стала, зато рассказала, как делают детей. Он не поверил.

— Это же стыдно… Не может быть! И все так делают?

— Угу. Взрослые, когда хотят детей.

— И мама с папой?!

Он надеялся, что сестра скажет: ну что ты, глупый; никогда.

— Конечно. Ты вырастешь и тоже будешь.

— Я… ни за что!

В это время кто-то снизу позвал: «Нии-ка-а! Выходи!» Она предупредила: «Только чур, никому; слышишь?» — и выбежала, оставив Алика наедине с обрушившейся на него гадкой тайной. Дождь кончился. В окно видно было, как на поляне ставят стол для пинг-понга.

В тот вечер он долго не засыпал, хотя Ника прочитала всю его любимую сказку. Родители приехали с работы, пошли купаться и вернулись, а он ещё не спал. Мама заглянула ему в горло, потрогала лоб и встала: «Спи давай!» И тут он разрыдался взахлёб. Сестра лежала на раскладушке с закрытыми глазами. «Что, сынок?» От маминых рук после моря пахло аптекой. Нельзя было говорить — он обещал Нике, что никому, но мама главней, она подтвердит, что это глупости, что он это делать не будет, даже когда вырастет большой. И глубоко всхлипнув, он прорыдал: «А правда, что это неправда?..»

Потому что не могло такое быть правдой.

Мама повторяла: «Ох, умора, не могу…» Смеялась она так неудержимо, что папа выбросил папиросу, подошёл, и мама что-то зашептала ему на ухо. Теперь они хохотали вдвоём. Значит, неправда! Мама подоткнула одеяло и погладила его по голове: «Чушь это. Чтобы пи́сать, есть уборная. Тебе, кстати, на горшок не надо? Тогда спи! Нахватался во дворе…» А в сторону раскладушки громко сказала: «С тобой будет особый разговор!» Сестра не отозвалась и не пошевелилась, как будто спала по-настоящему.

Может, и правда спала?

— Дурак, — прошептала она, когда шаги на лестнице стихли, — просила же, как человека, молчать. И с чего ты взял, что при этом писают? А теперь мне влетит!

Алику стало стыдно: про сестру он ни слова не сказал, а получилось — наябедал. Ему стало легче и совсем не страшно, зато Нику будут ругать.

— Я ничего такого ему не говорила, — твердила она на следующий день, — и ничем вашему ребёнку голову не забивала.

Взбучку получила всё равно. «Чтоб я не видела хвоста, ты не лошадь, хоть и кобыла вымахала!» — кричала мама, дёргая Нику за волосы, — тебе только двенадцать лет!»

Алик младше сестры — страшно сказать — на целых девять лет. Это легко было запомнить — в девять часов он ложился спать, и квартира девятая. «Считать легко, — говорила Ника. — Раз — и клала ему в чай ложку сахара, — два… Хватит, а то попа слипнется».

— Правда?

— Точно, — серьёзно кивала сестра.

Невозможно было не верить. Когда во дворе Лариска рассказала, что Юрий Гагарин полетел в космос и вернулся на Землю, он пошёл узнавать у Ники, потому что многие ребята не поверили, Лариска известная вруша. «Соврёт — недорого возьмёт», — уверяла Ларискина мама, хотя за Гагарина Лариска деньги не брала. «Про Гагарина — правда», — подтвердила Ника и рассказала, как у них в школе во время урока вдруг заговорило радио — не школьный радиоузел, а настоящее, — и диктор объявил про космический полёт и Гагарина, но училка мешала слушать и повторяла: «Нет, этого не может быть». Она послала дежурного разузнать, кто в радиоузле хулиганит. И как их собрали в актовом зале, где директор всех поздравил, хотя в космос летал один Гагарин. Училка просто дура.

Значит, и Лариска не всегда вруша, понял Алик.

А про волшебный гвоздь он никому не проболтался — правда, ему уже было пять, и считал он лучше. В семь лет он пойдёт в первый класс, ведь Ника научила его отличать волшебные гвозди от обыкновенных: простой, не волшебный гвоздь был круглый, как вермишелина, а волшебный похож на карандаш. «Он гранёный, видишь? Ищи, чтобы согнутый был у шляпки, тогда легче крутить». Она показала ему тайник в стенке сарая, где два гвоздя вынимались, они-то и были волшебные: надо поддеть шляпку, пошатать, и он вылезал.

— Если потеряешь ключ, приходи сюда. Только чтобы никто не подсматривал.

— А то что случится?

— Волшебство пропадёт, вот что. И твой заяц тоже.

— Почему?!

— Потому что вор подсмотрит, и пока ты будешь в школе, откроет дверь и унесёт его.

— Точно?

— Точно.

Мысль остаться без зайца была невыносима. Когда-то у зайца было имя (мама придумала), но маленький Алик не мог его выговорить, и заяц остался Зайцем. Он всегда был рядом, как и сестра, хотя подарила Зайца тётя Поля, мамина сестра, старая и с усами. Когда она целовала Алика, он уворачивался — усы кололись. Его стыдили, он плакал и прятался. Став постарше, как-то спросил: «Зачем у тебя усы, тётя Поля?» Та засмеялась: «И у тебя вырастут, погоди немного!»