Парижанки - Мариус Габриэль Страница 27

Она не сумела занять прежний номер, потому что там жил генерал фон Штюльпнагель, но Шпац выбил для нее просторные апартаменты, выходящие на рю Кам-бон и зарезервированные для французских сторонников нацистского режима. Новое жилище оказалось милым, тихим и удобным. К тому же расположенным вдали от любопытных глаз. Здесь можно было встречать гостей во всем блеске и устраивать небольшие ужины при свечах для влиятельных нацистов, но при этом избежать внимания простых парижан, которые вряд ли оценили бы подобное дружелюбие к оккупантам. Особенно если учесть разнообразие и обилие блюд в меню для гостей, которое повергло бы в шок бедолаг, сидящих на голодном пайке.

— По-моему, стоит начать с шести дюжин устриц, — сказала Коко шеф-повару, который раболепно стоял рядом.

Она знала, что Шпац их обожает, к тому же устрицы оказывали волшебное воздействие на его мужскую силу.

— Нам как раз привезли несколько бочек из Арашона, мадам. Качество отменное.

— Потом ломтики фуа-гра с соусом и свежим зеленым горошком.

— Да, мадам.

Коко постучала кончиком тонкой золотой ручки по зубным протезам.

— Как насчет каре ягненка в качестве основного блюда? — обратилась она к Шпацу.

Барон в тот момент просматривал газету. Он был в красной бархатной домашней куртке. Военная форма висела в шкафу, да он ее почти и не носил в Париже: сейчас уже не требовалось надевать мундир, чтобы продемонстрировать свою власть. Он тепло улыбнулся Коко, и вокруг уголков глаз разбежались лучики морщин, которые ей так нравились. Затем он отложил газету и поднялся с кресла, чтобы присоединиться к ней.

— Прекрасная мысль, дорогая. С картофелем «Анна»[25] и спаржей.

— А дальше, чтобы освежиться, мы возьмем шербет, — сказала она шеф-повару. Ягненок всегда немного жирный.

Повар все записал.

— Конечно, мадам. Шербет «Монраше». Что прикажете подать в завершение?

— Немецким офицерам нравится заканчивать трапезу острыми закусками, — сказал Шпац.

— У нас есть пикантная телятина, месье барон.

— Подойдет.

— Пусть подадут ее запеченной с яйцами en cocotte[26], — решила Шанель. — Со сморчками.

— Прекрасный выбор, мадам.

— Нам нужен пудинг, Шпац?

— Детишек среди гостей не будет, — заметил он.

— Да, детишек не будет, ты прав. Но в конце ужина приятно съесть что-нибудь сладкое.

— Может, тогда закажем десерт из клементинов[27]? — предложил он.

— Какая чудесная мысль. А к коньяку возьмем шоколада. — Она поцеловала Динклаге в загорелую щеку. — Дорогой, ты позаботишься о выборе вин?

Сомелье, дожидавшийся своей очереди, вышел вперед, потирая руки.

К устрицам шабли пятнадцатого года, объявил Шпац, не задумываясь. — «Шато Лафит» к ягненку. И у вас есть что-нибудь двадцать девятого года?

— Уверен, в погребе найдется несколько бутылок, месье.

— Найдите их. Затем, думаю, подойдет хорошее марочное шампанское. «Поммери» одиннадцатого года.

— Очень хорошо, месье.

Коко оставила его обсуждать вина с сомелье. Шпац действительно был настоящей находкой: рядом с таким мужчиной жизнь намного легче и приятнее. Она пошла к телефону и вызвала консьержа.

— Мне нужна та хорошенькая блондинка, не помню ее имени. Вы знаете, кого я имею в виду.

— Оливия, мадам?

— Да, Оливия. Пришлите ее ко мне, немедленно.

— Она вызывает вас, — сообщил месье Озелло Оливии. — Требует «хорошенькую блондинку», и никого другого.

Девушка обхватила руками разрывающуюся от боли голову.

— А нельзя послать кого-нибудь вместо меня?

— Вы меня совсем не слушаете? — рявкнул месье Озелло. Потом, уже тише, добавил: — Гости требуют вас, потому что вы единственная молодая горничная. И быть «хорошенькой блондинкой» весьма полезно. Не упускайте своих возможностей. Сможете получить неплохие чаевые.

— Она пока не дала мне ни единого сантима, — пожаловалась Оливия.

— А вы не забывайте улыбаться.

Оливия устало поднялась на седьмой этаж. Мадам Шанель была со своим новым любовником, этим немцем, которого за глаза называли шпионом. Присутствие в номере шеф-повара и сомелье с блокнотами наизготовку говорило о том, что намечается шикарный ужин. Шанель обернулась к девушке:

— Вот и ты. — Надев очки, она внимательно изучила Оливию. — Почему такое грустное лицо, деточка? Ты ужасно выглядишь.

— У меня мигрень, мадам.

— Тогда возьми себя в руки. Я не позволю тебе разгуливать здесь с кислым видом. Хватит уже и того, что все остальные выглядят так, словно выпили яду по примеру мадам Бовари. Я на тебя рассчитываю.

— Да, мадам.

Удивительно сильными для женщины ее возраста и комплекции руками Шанель схватила девушку за плечи и расправила их.

— Не сутулься, — потребовала она. — Выпрями спину.

Оливия попыталась подчиниться.

— Простите, мадам.

Темные умные глаза Шанель снова внимательно посмотрели на Оливию.

— Что бы тебя ни тревожило, забудь. Ты здесь работаешь. И если не прекратишь думать о своих бедах, то не сможешь выполнять свои обязанности. Ты меня поняла?

— Да, мадам, — сказала Оливия.

— У нас, женщин, бывают моменты отчаяния, — продолжила Коко уже тише. — Судьба порой жестоко испытывает нас. Но не следует показывать свои чувства другим. Выходи к миру и улыбайся.

Девушка собиралась ответить на это бесцеремонное наставление, но Шанель уже повернулась к своему спутнику, который обсуждал с сомелье достоинства семидесятилетнего «Шато д’Икем».

— Дорогой, это та самая хорошенькая блондинка, о которой я тебе говорила. Что скажешь?

Немец бросил на горничную быстрый взгляд. У него оказались умные глаза и чувственный рот. Он разглядывал девушку секунду или две, потом изрек:

— Слегка привести в порядок, и сойдет.

— Хорошо. Ты умеешь прислуживать за столом, деточка? Знаешь, с какой стороны подавать блюда, как держать поднос?

— Я не… не умею.

— Тут нет ничего сложного. Я тебе все покажу. Сегодня я устраиваю ужин. Ты будешь мне нужна.

— Я не могу! — выпалила Оливия. Она отчаянно рвалась домой, чтобы узнать новости о Фабрисе.

— Не беспокойся о комендантском часе. Переночуешь здесь.

— Мне нужно вернуться домой!

— Что у тебя там такого важного?

— Мой… мой жених болен.

— Переживет твое отсутствие одну ночь.

— Это совершенно невозможно! — возразила Оливия, невольно повышая голос.

Глаза Шанель внезапно стали жесткими и колючими.

— Мне не нравится слово «невозможно». И если хочешь сохранить свое место в отеле, советую тебе забыть о подобных словах. Ты мне нужна здесь. Я не допущу, чтобы моих гостей обслуживали ходячие полу-трупы.

Любовник Шанель легко подошел к ним, его глаза улыбались.

— Чем болен ваш жених, юная леди?

Оливия не решилась признаться, что Фабрис в гестапо.

— Он… У него слабые легкие.

— А у него есть мать?

— Да, есть.

— Ну так пусть присмотрит за ним один вечер. Он соскучится и будет еще больше рад видеть вас завтра.

— А я приведу тебя в порядок, — пообещала Шанель. — И переодену. Не следует выходить к гостям в таком затрапезном виде. Мы тебя причешем и почистим. А сейчас иди к столу.

Столовая в этом номере была небольшой и уютной, как раз для ужина на восемь персон. Оливия прилагала все старания, чтобы запомнить объяснения мадам Шанель:

— Когда предлагаешь закуски, опускай блюдо пониже, чтобы гость мог сам положить их себе в тарелку правой рукой. Не касайся поверхностей, на которых лежат угощения, тарелок, с которых едят гости, и краев бокалов. Столовое серебро надо брать только за ручки. Когда я дам тебе знак к следующей перемене блюд, ты должна убрать всю посуду от предыдущей. Всегда начинай с почетного гостя. Он будет сидеть на этом стуле. Ты меня слушаешь? — резко спросила она.