Возвращение - Катишонок Елена Страница 24

Как часто случается, Ника увидела брата через несколько дней. Она направлялась в кафе и на углу столкнулась с Аликом, выходящим из аптеки.

— Ты заболел?

Он помотал головой:

— Нет, просто насморк.

Ох, бедолага, сколько он в детстве намучился… В кафе брат ел с большим аппетитом, охотно взял с Никиной тарелки половину шницеля. Потом сидели в парке, он закурил.

— Ты без фильтра куришь? — Ника покосилась на вялую сигарету.

Замявшись, он пробормотал:

— Не хочу брать у неё деньги.

Теперь, когда рядом не было Зои, стало можно задать самые простые вопросы. Брат отвечал спокойно, расслабленно, почти весело. Никакие экзамены сдавать он не собирается, не всем же быть отличниками. Плевал он на школу плевал на мать. Она в курсе, да. И вообще он собирается посвятить жизнь музыке. На гитаре; а что?

Не говорил — ронял слова небрежно, с вызовом. Она растерялась.

— Играй хоть на табуретке. Гитара гитарой но ты загремишь в армию.

— Никуда я не загремлю, ни в какую армию. Я пацифист!

Он повернулся: на спине куртки стал виден нарисованный от руки знак.

— А как же другие? Наш дед? Он воевал не потому что хотел, а потому что иначе было нельзя.

— Раз дед воевал, так мне что, на его портрет молиться? Хватит, что Полина с его письмами носится, прямо цитатник Мао Цзедуна, но при чём тут я?! Он воевал, потому что шла война. Сейчас никакой войны нет.

— А твои друзья, а ребята из класса?

— Ребята из класса мне не друзья. Мои друзья — такие же, как я.

Как Зоя, подумала Ника.

— Какие, пацифисты?

— Мы хиппи.

…Давний этот разговор вспомнился много позже, на излёте века, в Нью-Йорке, когда

Валерка, придя из школы, задал вопрос

— Ма-ам! Ты в шестидесятые годы молодая была?

Сын был сильно возбуждён.

— И ты носила расклешённые джинсы?

Призналась, что — нет, не носила, и не только расклешённые, но и вообще никакие.

— Почему?!

— У меня не было джинсов.

Дети приехали в Америку подростками — из дефицита самого насущного, от еды до нижнего белья, в американское изобилие; любой киоск представлялся пещерой Аладдина, ходили с открытыми ртами. Как и взрослые, впрочем. Однако плохое легко забывается.

Переварив информацию, Валерка продолжал:

— Окей… джинсов не было. Но ты была хиппи?

— Нет.

Он озадаченно помолчал, потом усомнился:

— Но ведь это были шестидесятые?.. И ты, молодая, не была хиппи?! Но марихуану ты курила?

Очень трудно было не засмеяться.

— Нет, не курила.

Валерка ничего не понимал и ждал объяснения.

— Ты помнишь, как тебя в третьем классе принимали в пионеры, ты носил галстук? А лет за двадцать до этого меня приняли в комсомол. Нет-нет, никакого галстука; но на школьной форме носили комсомольский значок, он у меня где-то сохранился…

Гораздо труднее было объяснить ему разницу между американскими хиппи (Валерка знал о них больше, чем она) и нестриженными советскими подростками, к которым когда-то гордо примкнул её брат.

В начале семидесятых Ника ничего толком о хиппи не знала. Когда говорили, что кто-то хиппует, в воображении возникало расхлябанное существо невнятного пола, прочно занавешенное от мира длинными волосами. Никто из одноклассников или друзей по университету не соприкасался с миром хиппи и не пробовал проникнуть в него: другие интересы, другие цели в жизни. В прессу проникала тщательно отфильтрованная информация о «детях цветов» загнивающего Запада, в ней хиппи представали неким растительным планктоном или наркоманами, погрязшими в свальном грехе.

…Мимо табло проехал громоздкий чемодан на колёсиках, ведо́мый щуплым субъектом. Он повторял направо и налево «Ich bitte Sie…». Против рейса на Хельсинки появилось слово «откладывается». Двое молодых людей корпоративного вида — тёмные костюмы, аккуратные стрижки, компьютерные сумки на плече — спешили к стойке «Information» за ними потянулись другие пассажиры, с одинаково удивлёнными лицами. «Множественные грозы», однообразно повторяла блондинка за стойкой.

Грозы, хоть и множественные, быстро пройдут, и всех ускоренным порядком затолкают в застоявшийся самолёт, как пастух загоняет овец на закате. Ника прилетит с небольшим опозданием. Корпоративные юноши синхронно поднесли телефоны к ушам. И правда, надо брату позвонить. Она сунула руку в сумку.

Телефона не было.

Спокойно. Это не Казанский вокзал; да и кому сейчас нужно связываться с чужим телефоном, если ты не хакер — у каждого в руке свой собственный. Проверила все карманы, перерыла сумку, стараясь не задеть упаковку с бокалами. Кошелёк — билет — паспорт. Всё на месте, кроме телефона. Стоп: зарядки тоже нет. Бар?..

Торопливый путь назад к приветливому кофейному островку (найдёт ли, после бессонной ночи?) оказался длинным и запутанным. Приходилось лавировать в толпе, бережно прижимая сумку к боку. Вот он! Сверкает смуглая обритая голова, поблескивает серьга в ухе. Все столики густо засижены, не то что в пять утра. Ника нетерпеливо дождалась своей очереди. Не дослушав объяснения, бармен кивнул и достал из-под прилавка телефон, обмотанный проводом: ваш? Улыбнулся: бывает.

Ещё как бывает — и случилось один раз, это был простенький телефон-раскладушка, исправно выполнявший единственную по тем временам функцию — звонить и принимать звонки. Как и где потерялся? Всё разъяснилось, когда дочке позвонил незнакомый мужчина: ‘Hi, is this Na-ta-shka?..’ — старательно выговорил. Нашёл оброненный телефон и позвонил по последнему обозначившемуся номеру… Когда Ника приехала, симпатичный парень отдал ей пропажу.

Адреналин ещё подержит какое-то время, реакция начнётся потом. «Все живы, все целы, что ещё надо?» — сказала бы тётка Поля. Надо найти спокойное место, сесть и глубоко подышать, снять стресс перед двумя полётами. Транзитная жизнь порождает ощущение, словно ты проторчал в аэропорту не четыре часа, а несколько дней, и ты обречён провести здесь остаток жизни: смешаться с толпой и двигаться в ней, довольствоваться скверной едой, кое-как и умываться в одинаковых туалетах и спать урывками с телефоном в руке на жёстких сиденьях.

Она дважды набирала номер, Алик не отвечал. Оставила запись, что рейс откладывается.

В несколько глотков жадно выпила бутылку невероятно вкусной воды. Хватало времени на полноценный завтрак и мысленную репетицию встречи, в который раз. Алик будет задавать вопросы, которые задавал и раньше, но живой разговор исключает недомолвки. Надо говорить обо всём открытым текстом и без купюр.

…Ему было восемь, он готовился к походу расспрашивал о горах, выпросил у Ники старый школьный атлас и совал в чемодан то одно, то другое, когда мать внезапно отправила его в санаторий. Тётка, в свою очередь, добыла путёвку для Ники — не в санаторий, а в спортивный лагерь, хотя та терпеть не могла спорт. Лагерь оказался спортивным очень относительно, между соснами вразвалку ходили взрослые загорелые парни со свистками на шее играли в баскетбол и время от времени устраивали разные соревнования. Помогла дачная практика в настольном теннисе. Ника совсем было решила влюбиться в тренера, но не успела: смена кончилась. Она вернулась домой с тяжёлым рюкзаком. Алик был один.

— Алька, папа погиб.

Она узнала новость от Полины. Брат молчал и вдруг спросил:

— А почему ты не плачешь? Теперь мама будет жениться с дядей Витей?

Из двух вопросов Ника выбрала более безопасный и объяснила, что у дяди Вити есть жена, и никто ни на ком жениться не собирается.

— Точно?

— Точно.

От второго вопроса сбежала в ванную — слишком много он тащил за собой такого, что братишке знать опасно; хватит, что знает она. Знают и другие, но для него мать сочинила удобную ложь, им же самим подсказанную:

погиб в горах, в опасном походе. Возможно, мать и ей скормила бы эту легенду, если бы не история вопроса.

…Был обыкновенный день, она вернулась из школы. Разочарование — родители дома. Мать тут же захлопнула дверь кабинета, но всё равно доносились громкие сердитые голоса. Что-то лязгнуло и стукнуло об пол. Уезжает, поняла Ника. Лучше бы с Инкой в кино пошла, подумала с досадой, и в это время папа гаркнул: