Шаровая молния - Ерофеев Виктор Владимирович Страница 23

В крайне правом лагере Солженицына не любят. Журнал «Молодая гвардия» считает, что Солженицын, «воспетый русскоязычными (то есть, по терминологии журнала, — еврейскими) подхалимами», — «интернационалист. У него все русское давно и наверняка стерилизовано, иначе бы он не посадил всю Советскую Россию в своих романах за колючую проволоку на парашу».

Антидемократическая оппозиция ревниво опасается того, что Солженицын присвоит себе ее лозунги. По мнению Э.Лимонова, «он украл уже сегодня все лозунги оппозиции, крайней оппозиции, которые мы выработали в борьбе на баррикадах, в газетах за несколько лет. А он выступает с этих самых позиций, вооружившись нашей идеологией, к которой он не имеет никакого отношения, на которую он не имеет никакого права».

Либералы-«шестидесятники», дети хрущевской «оттепели», отнеслись к приезду Солженицына сентиментально, с искренней симпатией (Евтушенко, Владимов и многие другие), однако Солженицын немедленно озадачил их резкими выступлениями против демократов.

«То, что сейчас делает Солженицын, мне лично неприятно, — заявлял Юрий Нагибин. — Все это дурно и ненужно. Сейчас нужны тихие люди, типа Гайдара. А он начал с того, что обхамил Гайдара. Он даже не понял, что если бы не Гайдар, мы бы подохли от голода!».

Более молодое поколение писателей отнеслось к возвращению Солженицына крайне равнодушно, если не сказать наплевательски. Для них это «тень прошлого», не вылезшая из-под глыб своего времени, ретроградный и незначительный писатель, который вошел в обязательную школьную программу, чьи сочинения продаются в сегодняшней Москве на килограммы. Нашлись, впрочем, молодые журналисты, которые «вцепились» в Солженицына ради того, чтобы сделать себе скандальное имя. Многих либералов возмутила стебная статья в «Независимой газете» с призывом «поскорее отправить этого евнуха своей славы, этого многотомного до грыжи племенного классика с голливудской бородой и начищенной до немыслимого блеска совестью, эти живые мощи — на покой».

Впрочем, это в духе новой литературной критики, которая расправляется сейчас в России со всеми, кто старше тридцати пяти.

В целом же пресса и телевидение довольно скупо осветили приезд Солженицына. Может быть, они его просто пощадили? Во всяком случае, не успел он доехать до Москвы, как интерес к нему угас. Идея въезда в Россию с Востока оказалась стратегической ошибкой.

Еще более ошибочными оказались его высказывания. Дело не в том, что они разозлили либералов. Дело в том, что Солженицын приехал с ревизией. Оказалось, что в России все плохо. Встал традиционный русский вопрос: кто виноват?

На этот вопрос Солженицын отвечает по-гоголевски. Только речь идет о позднем Гоголе, который пришел в ужас от им самим написанного и обратился к морализаторству. Тогда от Гоголя отшатнулись все порядочные люди в России. Не это ли ждет и нового пророка? На встрече с многочисленной аудиторией в Иркутске Солженицын показал все достоинства моралиста, рассуждающего о демократии (цитирую по стенограмме):

«…Пока мы «снизу» не начнем строить демократию и начинать выбирать людей честных, мужественных, бескорыстных, которые не для себя выгадывают, а хотят потрудиться для народа, которые понимают, ибо власть — это не есть привилегия или нажива, а власть — это тяжелый долг, вот пока мы их не начнем выбирать, пока мы не сплотимся вокруг них, — не видать нам демократии, не увидим мы народовластия!»

Популистские идеи «малых дел» и местной инициативы перемешиваются с откровенной руганью. У Солженицына, судя по выступлениям, много виноватых, но прежде всех Горбачев:

«Горбачев семь лет хитрил. Горбачев никакой перестройки не устраивал, а если гласность дал, так не столько для свободы слова, но для свободы похабства, для свободы (продажи) оружия, для свободы разврата».

Выходит, берлинская стена — не в счет, но дело даже не в смысле, а в тоне. Тон оскорбителен, агрессивен, а главное, граничит с пародией. Солженицын считает, что Россию может спасти только девственная, целомудренная провинция. В Москве, по его словам, правят «умники», которые хотят в очередной раз обмануть Россию, проведя закон о приватизации земли:

«Мы уже накануне этого закона. Если его примут, мы останемся без России окончательно! — восклицает Солженицын. — Какой аукцион? У кого есть деньги для покупки земли? У сволочей-коммерсантов, которые ничего не произвели!.. Грабят наше народное достояние и отправляют его за границу! У них есть деньги. Они могут землю скупить, а нас сделать рабами, крепостными, феодальными подчиненными!»

Солженицын вообще против приватизации, против капитализма. Не русское это дело — капитализм. Русским, очевидно, нужна община. Во всяком случае, его гнев доходит до того, что бывший политический заключенный начинает тосковать по прокурору. Невероятно, но факт:

«Я считаю, что всю эту приватизацию нужно пропустить через прокуратуру и следствие!»

А идеал, как ни странно, Солженицын видит в Германии:

«Национальное примирение будет тогда, когда палачи раскаются перед жертвами, когда угнетатели раскаются перед угнетенными, хотя бы раскаялись! Правильно, Гитлера мы остановили, но ведь Гитлер-то был 12 лет! Ведь после этого-то они (то есть немцы! — В.Е.) 30 лет раскаивались, да их судили, да они сами выходили, били лбом об пол, просили прощения, а мы 70 лет были — и никто не виноват, и никто ни за что не раскаивается. Так что же наши дети, на что же дети будут смотреть?..»

Вот такой приехал к нам ревизор. Возможно, какая-то мелкая польза от него все-таки есть и будет. Он, очевидно, расколет лагерь национал-патриотов на «чистых» и «нечистых», то есть уведет часть наивных провинциалов, верящих в духовную миссию России, от прафашиствующих политиков и предложит им свой идеал, близкий утопическому коммунизму.

Но за ту реальную пользу, которую автор «Архипелага ГУЛАГа» способен оказать России, Солженицын заплатит политическим и литературным самоубийством. И это самоубийство провинциального учителя, превысившего свои полномочия и вышедшего за границы своей компетенции, произойдет под гомерический хохот тех самых детей, о которых учитель так трогательно печется.

1994 год

Время «МетрОполя»

«МетрОполь» был попыткой борьбы с застоем в условиях застоя. Так я думаю, вспоминая о нем сегодня. В этом смысл его и значение. Но не менее важно, что благодаря «МетрОполю» можно понять тонкую роль местоимения «мы», освобожденного от замятинских, слишком знакомых нам коннотаций, силу и слабость творческой солидарности. Эту историю я прожил и пережил, как редкостный идеалист, — может быть, потому я ее и пережил.

У меня в писательском билете временная несуразность: принят в СП в 1978 году, время выдачи билета — 1988 год. На вопрос, каким образом в течение десяти лет я оказался крамольным «безбилетником», отвечает история альманаха «МетрОполь» и его панического разгрома, за который несут ответственность подлейшие годы (в самом деле, «бывали хуже времена, но не было подлей») и те, кто вершили буквально еще вчера судьбами нашей культуры.

По их понятиям, я, конечно, совершенно справедливо был исключен из СП, ибо законы литературной жизни той поры так сильно смердели (все было зажато, сковано, смято, раздавлено, извращено), что мириться с ними не было никаких сил, и я действительно попробовал осуществить дьявольский план.

В декабре 1977 года, когда я снимал квартиру напротив Ваганьковского кладбища и каждый день в мои окна нестройно текла похоронная музыка, мне пришла в голову веселая мысль устроить, по примеру московских художников, отвоевавших себе к тому времени хотя бы тень независимости, «бульдозерную» выставку литературы, объединив вокруг самодельного альманаха и признанных и молодых порядочных литераторов. Бомба заключалась именно в смеси диссидентов и недиссидентов, Высоцкого и Вознесенского. Я без труда заразил идеей своего старшего прославленного друга Василия Аксенова (без которого ничего бы не вышло), к делу были привлечены Андрей Битов и мой сверстник Евгений Попов (Фазиль Искандер подключился значительно позже), и оно закрутилось.