Лина Данэм - Я не такая. Девчонка рассказывает, чему она «научилась» Страница 18

В третий раз я сказала «люблю тебя» Девону.

Закончились съемки первого сезона «Девчонок», и я безумно устала. В процессе промелькнули два увлечения. Первое — тихий очкарик Том, ассистент реквизитора, при ближайшем рассмотрении оказавшийся существенно глупее, чем можно было судить по его внешности. Тогда я переключилась на актера, похожего на английского футбольного хулигана. Он повел меня в бар на Одиннадцатой улице, со слезами вспоминал свою бывшую невесту, потом целовал меня взасос, прижимая к фонарю, и в конце концов сообщил, что не хочет близости.

Эти увлечения не просто ускоряли бег дней и утоляли жгучую летнюю жажду. Их действие было гораздо глубже: они помогали мне чувствовать себя менее взрослой. Меня втолкнули в мир обязательств и отчетов, бюджета и контроля. Моя творческая работа, ранее проходившая в полном уединении, теперь стала предметом внимания десятков «взрослых», которые, казалось, только и ждали момента, чтобы крикнуть: «Вот! Вот почему мы не берем на работу двадцатипятилетних барышень!» Романы были лучшим способом забыть про обязательства, стереть свое «я» и притвориться кем-то другим.

Девон появился на площадке «Девчонок», когда я снимала финальную серию сезона. Кто-то привел его в качестве дополнительной рабочей силы, которая не помешала бы в трудный съемочный день. Низенький и насмешливый, с тяжелыми неандертальскими надбровьями, Девон с обманчивой легкостью бросал мешки с песком и мастерски сматывал кабель. Я заметила у него пирсинг в ухе (в хряще, по моде 90-х), и мне нравилось, что его джинсы собираются в уютные складки над идеально вычищенными рабочими ботинками. Улыбался он неприятной полуулыбкой, обнажавшей щель между резцами. Мы пересеклись на площадке несколько раз, и он успел поставить под сомнение мой авторитет и сделать вид, что не слышит меня. Было ясно — это мой тип.

В тот момент, когда пришел Девон, на съемочной площадке царил полнейший раздрай. Тревога, мой всегдашний злой попутчик, проснулась и мстительно набрала обороты, причем в новой форме. Я словно покинула свое тело и наблюдала за собой извне, не беспокоясь об успехе или провале работы и не вполне уверенная в том, что я настоящая. В перерыве между сценами я спряталась в ванной в надежде поплакать, чтобы вернуться к реальности. Мне были непонятны причины моего состояния. Такова жестокая логика тревоги: когда есть все основания психовать, я бодра и здорова, а в ленивый полдень сжимаюсь от леденящего страха. В тот день мне было из-за чего тревожиться: стресс, куча людей вокруг, напряженный спор с любимой коллегой, — но причин для благодарности было еще больше. И тем не менее все чувства как отшибло.

Три дня спустя Девон явился на вечеринку по случаю конца съемок. У него были маленькие мускулистые руки — как у куклы Кена. Я не обращала на него внимания: тусила с актерами и попивала красное вино (а я пьянею от одного-двух наперстков). Наконец, окосевшая и уверенная в том, что ничего больше вечер не сулит, я села рядом с Девоном и заявила: «Ты грубиян и наверняка в меня влюбился».

Несколько минут мы поддерживали малоинтересный разговор, после чего Девон наклонился ко мне и сказал, понизив голос: «Сейчас мы сделаем так. Я уйду и буду ждать на углу. Ты подождешь три минуты и тоже уйдешь. Ни с кем не будешь прощаться. Мы возьмем такси и поедем ко мне».

Я была сражена четкостью его плана. Я столько месяцев должна была принимать всякие решения, но какое же это облегчение — действовать по указке.

На улице я пыталась его поцеловать, но он удержал меня: «Не сейчас». В такси его кредитная карта не сработала, и я с пьяной торжественностью заплатила. В доме не было лифта, мы поднялись на четвертый этаж по лестнице. Девон открыл дверь и крикнул: «Нина? Джоанна? Эмили?» Соседки, объяснил он и включил свет. Тут же стало ясно, что он живет в студии и никаких девушек здесь нет, мы одни. Я очень громко смеялась.

Прежде чем целоваться, Девон собрал сумку на работу. Я смотрела, как он аккуратно укладывает в рюкзак инструменты, проверяет аккумулятор электродрели, читает перечень вызовов и заданий. Мне понравилось, с какой маниакальной тщательностью он готовится к работе. Я вспомнила, как папа учил меня мыть тарелки. Стены в квартире Девона были глухие и крашенные в красный цвет. Я села на кровать и стала ждать.

По ощущениям, прошло несколько месяцев. Девон присел с другой стороны кровати и долго глядел на меня, будто намеревался съесть, но не был уверен, вкусно ли это. Я не обиделась, ведь я тоже не была уверена, что существую. От поцелуя закружилась голова. Я упала на спину, смутно понимая, где я и что происходит, и только чувствуя, что беглая часть меня вернулась, и наше воссоединение почти болезненно — так Венди пришивала тень к Питеру Пэну. Меня изумила плавность движений Девона: скользнул за презервативом, скользнул ко мне, по дороге щелкнул выключателем.

Мы занимались сексом в тишине и мраке, и мне представилось, что в меня проникает инкуб. Возникло странное впечатление, словно Девон где-то далеко. Я попросила его повторить свое имя, но не получила ответа. Наутро я проснулась с ужасным чувством, что его зовут Дэйв.

Остаток недели мы провели вместе. После работы я ехала прямо к нему домой, и мы разговаривали — о фильмах, которые он ненавидел, о книгах, которые ничего, о людях, которых он избегал. Во всем, что он делал и говорил, был виден мизантроп.

— Ты мне нравишься, — сказала я на третью ночь, сидя меж его колен, хотя уже давно пора было спать.

— Я это знаю, — сказал он.

Конечно, Девон был странный. Он держал шапочку для душа под потолком, на специально закрепленном роликовом блоке, и при необходимости подтягивал к себе. В холодильнике водились только апельсиновый сок и шоколад «Херши» — «то, что любят девушки». В туалете лежали спички, которые полагалось жечь, покакав, что было и вежливо, и трагично, поскольку большую часть времени он проводил один. О своей бывшей подружке из колледжа он говорил с неутихающей горечью, более характерной для брошенного супруга, в одиночку воспитывающего выводок детишек.

Неделя закончилась, и мне пришло время уезжать. В Лос-Анджелес, работать. Наши отношения не давали причин менять планы, хотя Девон так не считал. Он проводил меня до метро и отправил, заплаканную, в аэропорт. Я снова стала собой, и мне это не нравилось.

Следующие пять месяцев наш роман медленно катился под откос. Критиканство Девона угнетало: он ругал мои юбки, моих друзей, мою работу. Он терпеть не мог романтические комедии, да и просто комедии тоже, тайскую еду, кондиционированный воздух и мемуары «нытиков». То, что я принимала за глубокую боль от женского равнодушия, оказалось презрением в женскому полу в духе Филипа Рота. Сейчас слишком часто швыряются словом «аутизм», это дурно и оскорбительно, я же скажу, что неспособность Девона видеть мои слезы граничила с патологией.