Возвращение - Катишонок Елена Страница 15

Разбирая семейный архив, она так и этак примеряла идею записать что помнила. Помнила не много, но какие-то подробности высвечивались, и всегда неожиданно: например табличка на углу дома с названием улицы, где жили они с мамой: «2-я Вагонная» — при том, что ни «первой» ни «третьей» Вагонной не встречала, но маленькая Ника верила: где-то они есть. И на «первой» Вагонной никакая Машка не живёт и Людка не дразнится, зато на «третьей» есть другая Машка с другой Людкой, ещё хуже, чем у них на Второй. А старушка, разогревавшая для неё суп, осталась безымянной и лишённой внешности, если не считать рукава вязаной кофты с бугрящимся комком носового платка.

Такой же безликостью и безымянностью отличалась и популярная в то время игра — вырезывание ножницами бумажных трафаретных кукол с единственной целью нарядить их в бумажные же туалеты, которые тоже следовало вырезать. Мама часто приносила листы с топорно выполненными рисунками, и Ника добросовестно щёлкала ножницами, в чём и состояла цель унылого занятия.

Сюжетов хватает, однако бдительно включалась внутренняя цензура. Всё ли нужно рассказывать? Как воспримут они постоянную ложь матери «я-поговорю-с-заведующей»? Рассказывая, говори о себе, не о ней — нельзя злословить о покойных, они не могут защититься. Получается, один пишем, два в уме. Мифические переговоры матери с Жабой остались не упомянутыми.

…Мама так и не устроилась работать в садик. Одинаковые дни проходили скучно. Неожиданный праздник наступил в виде пятнистой зелёночной ветрянки. Зелёнка не мешала ничему — ни рисовать, ни читать, а скучных бумажных кукол Ника тоже щедро раскрасила зелёнкой. Блаженное безделье дало толчок творческой мысли, и когда ветрянка сдалась и струпья болячек отпадали один за другим, Нику осенило.

Собираясь утром в садик, она озабоченно топала по комнате в одном чулке.

— Ну что ты возишься? — Мама раскручивала перед зеркалом бигуди.

— Резинку не могу найти…

— Ищи!

Про сложную интригу с резинками давно рассказала. Пришлось долго объяснять и даже рисовать детское бельё (тут и пригодились бы бумажные куклы). На майку надевался лифчик — короткая полотняная жилеточка на пуговицах, по бокам которой тоже были пришиты пуговицы. К этим боковым пуговицам крепились петельки резинок, другим своим концом они пристёгивались специальным зажимом к краю чулка. «Почему не колготки?» — удивилась Наташка.

Попробуй объясни, что колготок не существовало — если не в природе, то в одной стране. Детский лифчик выполнял функцию мужских подтяжек, только держал не брюки, а чулки. Процесс одевания затягивался: резинка могла непредсказуемо отстегнуться и улететь на люстру, или отрывалась крепящая её пуговица и катилась под шкаф, или… Затейливая упряжь зависела от капризов дефицита: сегодня в изобилии продавались резинки, зато не было чулок; завтра могло случиться наоборот. Дефицит не знал возрастных барьеров: женская сбруя для крепления чулок отличалась от детской только географией расположения на теле: четыре резинки вместо двух были прикреплены к поясу, плотно обхватывающему бёдра, в то время как детский лифчик, не знавший разницу между полами (ликуйте, феминистки!), возродил её, повзрослев и превратившись в бюстгальтер и подтяжки.

Тёмное зимнее утро, запах сбежавшего молока, поиски физкультурной формы. Под бодрые звуки радио мать одевает Алика, натягивая лифчик с резинками, когда-то принадлежавший Нике.

…тёмное зимнее утро на Второй Вагонной мама пудрится у зеркала. Что тогда навело на крамольную мысль — резво катящаяся по кривой пуговица, ветчинно-розовый цвет резинок или пятна зелёнки, бледнеющие, как и надежда никогда не возвращаться в садик? Как бы то ни было, время прошло в поисках злосчастной резинки — не вести же ребёнка по морозу без чулок, в одних рейтузах, которые в садике нужно снимать. «Да что за наказание! — мама сердито ворошила бельё. — Сегодня куплю новые. Не скучай!»

Целый день свободы, не отягощённый кашей «разрыв сердца», нескладным пением под рояль или тягостной прогулкой во дворе: «Снег не трогать, кому сказано?», когда рука за спиной воспитательницы сама тянется к сугробу. Свобода! — Какая уж тут скука. Ника легла на пол и долго всматривалась в черноту под диваном, не видна ли закинутая вчера резинка.

На смену пропавшей появились новые. Пришлось вернуться к ежедневной вахте. Помогла случайность — в один поистине прекрасный день она подцепила в садике глисты и была немедленно отправлена к бабушке для истребления непрошеных гостей. Бабушка, лечившаяся и лечившая, когда требовалось, травами, приготовила в стеклянной банке густое сусло, смешав мёд и сероватый порошок, и несколько раз в день скармливала Нике месиво по ложке. Лекарство называлось загадочно и непонятно: цитварное семя. Мёд не мог забить его послевкусие; впоследствии выражение «заморить червячка» неизменно возрождало во рту неистребимую горечь полыни. Ника послушно глотала горький мёд. Известие о червяках в животе не удивило: что, в самом деле, особенного? Попался же ей как-то червяк в яблоке, так ведь он первый начал есть это яблоко, поэтому откусить кусок вместе с червяком и выплюнуть — пусть доедает — было по-честному. Цитварное семя вместо детского сада цена пустяковая.

Здесь, у бабушки, можно было сколько угодно копаться в тёти-Полиных книжках, взять любую, забраться в глубокое кресло с продранной обивкой и читать. Или слушать, как бабушка читает письма, которые дед присылал с войны. Она называла дату письма, но какие-то листки пропускала, а то вдруг останавливалась и замолкала. Позднее, когда Ника стала читать письма сама, ей вдруг открылось, что бабушка делала паузы там, где рукописные строки были безжалостно вычеркнуты и проштемпелёваны военной цензурой.

«23/IV…

Здравствуй, Вера.

Вчера закончили большой переход в (густая штриховка и кривой чёрный штамп «ПРОВЕРЕНО») и благополучно прибыли в штаб. На нашем пути были всякие препятствия, но это война. Досадно и до слёз обидно, что в этом переходе я потерял лучшего товарища — младшего лейтенанта Чебаненко, погиб при бомбёжке. Мой долг — написать его семье…»

На стене над бабушкиной головой висел портрет деда. Красивое продолговатое лицо, зачёсанные назад волосы, по обеим сторонам галстука — углы воротника, прибитые к дедушкиной шее гвоздями. Конечно, потому он и не улыбается; догадкой Ника поделилась с бабушкой. Та взглянула на портрет и засмеялась:

— Это не гвозди, золотко — тогда на воротнике запонки носили.

— И не больно было?

— Нет, что ты! Бывало, воротничок туговат; а так ничего.

Рядом с портретом висел другой, тёти-Полин, со спускающимися на большой кружевной воротник локонами. Здесь Ника тоже всё перепутала — на портрете была молодая бабушка («я тут почти невеста»), а не тётя Поля.

«/V 42 г.

Вера, вчера я отослал тебе письмо, потому что не хочу, чтобы ты беспокоилась обо мне. Война есть война, и каждый день я являюсь живым свидетелем, как наша героическая Красная Армия громит и уничтожает вшивых немецких бандитов. Недалёк тот благословенный день и час, когда наша земля будет полностью очищена от кровавых фашистских извергов…»

Легко было представить, как дедушка бьёт фашистских бандитов и, оторвавшись ненадолго, бежит опустить письмо в почтовый ящик. Не обыкновенный, как у них на углу, а в чистом поле: ведь обратный адрес — «полевая почта». На поле, наверное, стояла табличка с номером, а посредине — почтовый ящик. Листочки писем лежали в обыкновенной папке с верёвочками. Фашистские бандиты вшивые, как новенький мальчик Виталик; он чесал кубиком голову, и медсестра проверяла потом головы у всех, а Виталиковой маме позвонили на работу. Через неделю он вернулся в группу, наголо остриженный. Может, у фашистов и глисты были?..

«…а если плитка не работает, то в моём письменном столе в среднем ящике есть две спиральки, я их привёз из Москвы, одну из них попроси Володю, пусть переставит вместо сгоревшей».

У них в комнате тоже стояла плитка — мама часто ставила на неё чайник, чтобы реже бывать на кухне, где Машка. Когда плитка выключена, спиральки чёрные, скучные, но если включить, они становятся ярко-оранжевыми, от плитки сразу растекается тепло. «Не стой близко!» — тревожно кричала мама. Но разве издали увидишь, как кудрявые проволочки наливаются красным жаром?