Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский Страница 6

деревень давно миновало, но мудрый смысл ублажения высоких очей картинами процветания и благоденствия отечества укоренился в России. Понравится ли государю, совершающему парадный вояж на лучшем пароходе, сверкающем, как люстра, сойти в последнем волжском городе и вдруг увидеть какие-то прокопченные кузницы, сараи, рыбные лабазы и подклети мастерового люда?

Нет, непременно арку! Триумфальную! И дорогу к ней засыпать битой ракушей. Штандарты, хоругви, парчовые ризы, парадные мундиры, увешанные сверкающей продукцией монетного двора, — все христоименитое окружение должно радовать императора. Авось, и не станет дотошным взором выискивать подклети и развалюхи. А тут еще и арка! Рукотворное чудо, резной сувенир многоаршинной высоты, отменной тонкости работы и вечные хвалы и речи о преданности монарха своему народу и в соответствии с этим о взаимной преданности народа своему государю. Так все и произошло в 1871 году в бытность Александра II, самолично посетившего сей многогрешный город.

Конечно, сама по себе арка не повинна в тщеславной суете людской. Сработали ее мужики, знавшие толк в своем ремесле. И художник, и домостроитель — ан, нет, в ту пору уже должностной архитекторный помощник — все потрудились во славу дома Романовых и себе во славу.

Пена, пух, кружево, гипюр, снежинка — как хочешь назови, не ошибешься. И со смыслом кружево. Со всех губерний набирались узоры для резьбы. От строгих по линиям орнаментов варяжских времен до восточной пестряди собрал художник рисунки для украшения арки. И хотя на строгий вкус было это все весьма эклектично, но зато уж многообразием не могло не поразить. И мастера-исполнители не подвели... А кто они? Все сохранил архив: имена заказчиков и поставщиков, цену леса и цену работы, ведомости, кальки, квитанции и росписи, а имен мастеров нет. Одно известно — был среди них и Максим Пешков, отец Алексея Максимовича Горького. С уцелевших фотографий смотрится эта арка не столь уж и триумфально, но мастерства умельцев не перечеркнуло безжалостное время.

Позже предприимчивые братья Полякович, в подражание арке, построят такой же резной курзал для увеселений. Он сгорит, и вместо него встанет еще больший летний театр «Аркадия». И ему суждено будет сгореть. Дерево против огня беззащитно. Но мода на старинную резьбу останется. И в этом подражании северному мастерству появятся в последнем десятилетии прошлого века несколько подобных домов в разных концах города.

Два из них уцелели по сей день.

Впрочем, жить в этом домике Гошке не пришлось. Не довелось порезвиться на балкончике, облазать мезонин, поковырять и поломать, испытывая на прочность, всякие финтифлюшки и завитушки. Было ему только два года, когда отцу его бог знает за какие заслуги отвалили в горсовете ордер на целых четыре комнаты в муниципализированном доме, ранее принадлежавшем священнику.

Приданое Гошкиной матери состояло из английской кровати и внушающего молчаливое уважение великолепного буфета со множеством отделений, ящиков, полок и полочек, на которых сиротливо красовались пяток чашек, три тарелки и какая-то кухонная дребедень. Полдюжины разношерстных стульев и самодельная колымажка, служившая колыбелью для Гошки, дополняли недвижимое имущество. Буфет был куплен бабкой по случаю на каком-то аукционе и свободно вместил бы не пяток чашек, а тройку сервизов. Он едва пролез в отнюдь не узкие двери поповского дома, но гордой главы склонить не пожелал, за что и был сурово наказан. Гроздья винограда и еще какие-то райские плоды, составляющие резьбу на его вершине, отодрали и отнесли в амбар.

Приданое отца соответствовало той мудрости, которая гласит: «Все свое ношу с собой», и состояло из серой бекеши, папахи и огнестрельного оружия бельгийской системы «наган», видавшего виды и пережившего не одного хозяина. Впрочем, кажется, еще была кривоногая этажерка с какими-то сверхактуальными брошюрками и бухарское одеяло из верблюжьей шерсти приличной сохранности.

Таким образом, при заселении новой квартиры обнаружились излишки жилой площади, заставить кои было нечем, и одну комнату Гошкины родители безвозмездно уступили новому соседу — военному врачу. Приняв в лоно свое две безбожные семьи, поповское гнездо не обрушилось во гневе средь бела дня, а стало служить им верой и правдой, благо, что голландские печи и печурки, жалюзи на окнах, шпингалеты и отменной прочности крючья, засовы и запоры были в полной исправности.

В этом доме Гошка и сделал свои первые открытия и выводы. Два незабываемых видения останутся в самой первой памяти мальчишки навсегда: ветка цветущей акации у окна, где стояла его колымажка, и вид двора, где на первом плане красовалась бесстыдная в своей обнаженности помойная яма. Позже, когда он обследует весь двор, все его углы и закоулки, чердаки, подвалы, амбары, голубятни, развалины бывшего каретника и прачечной, а также примыкающие дворы, он будет спокойно относиться к помойке как к необходимой принадлежности городского быта и спокойно вылавливать из ямы с помощью хворостины залетевший в нее тряпочный мяч, но вот тогда, когда только пробуждалось его сознание, яма была самым страшным пугалом.

Двор Гошкиного детства имеет самое прямое отношение к дальнейшему развитию сюжета повествования. Кроме других обитателей дома и двора, не последнее место занимал безногий портной по прозвищу пан Мишель.

Теперь никто не вспомнит, когда и при каких обстоятельствах появился здесь этот человек. Он жил в маленьком флигеле, где занимал небольшую комнатушку с окном, выходившим в глухой простенок.

Церковный сторож Митрич с его безответной женой бабушкой Машей были прямыми выходцами из истории двора. Они застали время, когда строились и церковь, и дом, и каретник. Вдова сапожника, преподаватель биологии, портовый грузчик Макар Дыгайло с сыном Тараской, Юрка-Поп с отцом и матерью, безродные монашки, хромая солдатка Прасковья и другие — все это были старожилы двора. Новичками были полковой врач Лебединский, Гошкины родители и контуженный партизан, дядя Ваня. Впрочем, в ту пору жильцы во дворе сменялись часто, и кому какое дело до того, кто жил по соседству?

В хорошую погоду Мишель сидел на рундучке флигеля или в маленьком коридорчике, а в ненастье уединялся в свою полутемную каморку, где портняжничал без устали. По его собственному выражению, он снискал хлеб насущный тем, что «воссоздавал из лохмотьев сюртуки и фраки».

Гошка наблюдал, как ловко портной порол, кроил, наметывал и утюжил. Все это он делал легко, любуясь своей работой и напевая. Пел он, печально и ласково глядя на мальчика:

Ночью на кладбище строгое,

Чуть только месяц взойдет,

Крошка - малютка безногая

Пыльной дорожкой ползет...

Среди обычных шумов двора и улицы никто, кроме Гошки, не слышал, как грустно декламировал портной: «Старой забытой дороженькой, между горбатых могил, добрый и ласковый боженька ночью к нему приходил...»