Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский Страница 3

Великая вещь — свобода. Вольная воля еще лучше, но где ее взять-то? Пошел смиренный странник с котомкой на Коммерческий мост. Там на сваях вполне можно подремать до полуночи. Не проспать бы только. Нет, Коммерческий мост не подходит. Там полно пристанской шпаны. Летом кто только не ночует под мостами на сваях. Наверняка отберут узел, накосмыряют, а то и в воду спихнут. Им что? Пристанские оторвиры — народ решительный: «Дашь баш? Чей ты родом, джиганаш? — Врежь по роже и узнашь!» Знаем мы эти поговорки, сами с усами.

Лучше пойти в садик Томского, там под оркестровой раковиной всегда Пичкас ночует. Нет, не годится. Пичкасу мы должны моток суровых ниток для змея. А тут явишься с узлом тряпья. Это же находка — хвосты для змеев.

Отберет Володька узел и скажет — квиты.

Можно еще пойти на дебаркадер одиннадцатой пристани к знакомому шкиперу Свиридычу. Но он пристанет с вопросами. Свиридыч — дядькин друг, он бывает у бабки, хвалит ее кашу из чилима[1]. Даже если он и не выпроводит из своей шкиперской, то наверняка одного в полночь ни за что не отпустит.

Нет, узел надо где-то припрятать и всю ночь всласть погулять по городу. Сходить в «Чигирь» или в «Полукруг», потом можно проканать на последний сеанс в «Модерн», а после последнего сеанса и до полуночи недалеко.

Мальчишкам любой город — дом родной, и дом этот велик и знаком. Взрослый окинет город умозрительно по районам — от Бондарной слободы до Криуши, соединит крайние точки, где пересекающиеся прямые пройдут через центр, и выйдет, что из конца в конец весь город одолеешь за пару часов, а на пролетке извозчика и еще быстрее.

Взрослых крылья фантазии не заносят так высоко, как мальчишек. Ну что она — пролетка-то? Продребезжишь на ней из конца в конец, пересчитаешь лужи, пивнушки, бани, дома, где живут знакомые, — и все. А ты попробуй засунь нос в каждый двор, обследуй чердаки и подвалы, искупайся на каждом берегу с бельевого плотика, побеседуй со сверстниками и, потирая сшибленные коленки, а то и синяки, обретенные в таких беседах, придешь к выводу, что и дня не хватит, чтобы свой город обойти, да что там дня! Всей жизни.

Город, в котором рос Гошка, был многонационален и поэтому многолик и тряпочно пестр. В ту пору его уже поделили на четыре района, но каждый новоявленный район обретал свое лицо, характер и население не один век.

Издавна соседствуют два района — Ямгурчев и Криуша. Не одинакова ли ветошь этих окраин? Кособокие домишки, уцелевшие заборы, голубятни, воспарившие выше слуховых окон.

Далеко не одно и то же — Ямгурчев и Криуша. Ямгурчев богаче и, стало быть, степеннее. Здесь больше полукаменных и каменных двухэтажных особнячков, погуще краска на оконных рамах, почаще сверкают цинком крыши. Здесь злее собаки и неразговорчивее хозяева. Вместо деревянных щеколд на калитках — кованые железные ручки. Конечно, не фантазией хозяев выкованы и выгнуты эти воротные ручки вроде лепестков и листьев, а то и смахивающие на ладони. Дело не в искусстве мастеров, а в цене заказа.

Зато Криуша веселее. От лютеранского храма на берегу Кутума вкривь и вкось рассыпались улицы, полупереулки и тупички. Домишки эти вроссыпь похожи на компанию подвыпивших гуляк. Здесь каждый двор — проходной, в любом заборе есть лазейка, а на Ямгурчеве — шалишь, в чужой двор не сразу попадешь.

Как ни странно, Гошка, частенько бывая в центре, знал его хуже окраин. И вот блестящая возможность — познать родной город ночью.

Припрятав узел в кустах Братского садика, пришел независимый гражданин города на бывший Ослиный угол. Это перекресток главных улиц. Здесь у парапетика, напротив почтамта, калмыцкой аптеки и бывшего дома губернатора когда-то собирался весь бомонт города. Здесь демонстрировались богатство, моды, нравы. Здесь завязывались и рушились романы и интриги, деловые сделки и уличные знакомства. Перчатки, манишки, запонки, трости с набалдашниками были паролем и пропуском завсегдатаев. Порядочные барышни по вечерам обходили Ослиный угол за версту. Те барышни, у которых любопытство преобладало над осторожностью, старались прошмыгнуть это место побыстрее, а те, любопытство которых было уже утешено, прогуливались на равных. Портовым и косинским потаскушкам делать здесь было нечего. Не их район.

Когда-то за спиной степенно прогуливавшегося городового в Губернаторском садике гремел сводный военно-казачий оркестр. Польки, мазурки, вальсы и па-де-катры изредка сменялись бравурными маршами. Реже звучали фривольные мотивчики, кои подчеркивали самобытность города, застрявшего между Европой и Азией.

Сорокалетние армянские «мальчики» с Ослиного угла, меланхолически притопывая лакированными штиблетами, напевали под оркестр с обязательным кавказским акцентом:

— В Губернаторском саду музыка игрался,

С посторонним барышней туда-сюда шлялся...

Песенка была местного происхождения и выражала колорит эпохи: «Если ты меня не любишь, то Кутум-река пойдем, и ты больше не увидишь, как шамайкой уплывем...»

Репертуар подобного рода в Гошкином детстве был уже исчерпанным пластом культуры. Хотя кое-где еще горланили на старые мотивы: «Земля имеет форму шара — алла верды, алла верды! Любите, барышни, гусара — алла верды, алла верды...», но времена уже переменились.

Революция продиктовала свой репертуар. Ослиный угол распался и растерял былых кумиров. Смешались ноты и партитуры. Показательный оркестр первого трудового дома для трудновоспитуемых жарил, вместо польки-кокотки, «Варшавянку». Но трудновоспитуемые названы так не зря. Однажды, вопреки воле дирижера, оркестр грянул более близкую ему мелодию с трогательными словами: «Кто не буду, не забуду этот паровоз: поломал я руки, ноги, покалечил нос...» Оркестр поспешно заменили квартетом добровольцев из общества слепых. Слепцы завели тягомотину, под которую не спляшешь, и, не обретя нужной популярности, квартет распался и умолк.

Хоровод вокруг Братского памятника прогуливался без аккомпанемента. Назвали это шествие предельно образно — чигирь. И впрямь, парочки ходили вокруг памятника с постоянством верблюда, некогда крутившего водополивное колесо. Чигирь заменил собой Ослиный угол. Здесь также завязывались знакомства и романы. Позже, когда вошли в моду танцплощадки, они стали изначальным местом, где сплетались счастливые семейные узы. Время новой экономической политики отодвинуло зародившиеся было пролетарские традиции. Синие блузы и красные косынки, косоворотки и юнгштурмовки полегоньку уступали место бабушкиным горжеткам и круглополым пиджакам под визитку. Наиболее состоятельные гуляющие щеголяли и в платьях, заимствованных из фильмов тех незабываемых времен, вроде «Медвежьей свадьбы».

Получив подзатыльник, чтобы не путался под ногами, Гошка