Олежка женился - Юрий Маркович Нагибин Страница 2

хватал вещи приезжих, тащил на террасу главного корпуса, но, сообразив, что большое помещение не протопить, волок к подсобному корпусу; по пути решал, что молодоженам удобнее всего будет у него, снова менял направление, а после решительного сопротивления Олежки опять сворачивал к маленькому, наособь стоящему коттеджу.

За комической смятенностью Болотова скрывалось высокое волнение. Безнадежная болезнь старика Шаронова и Олежкина женитьба соединились для него в единый клуб, словно так, и только так должно быть по справедливому и большому движению жизни. Иван Шаронов уходил, но он сумел о дотянуть до Олежкиной зрелости, теперь он знал, та что оставляет не зеленого юнца, а мужа, и не прекратится в мире хорошая шароновская кровь…

В коттедже было до промозглости холодно, неуютно пахли сырые дрова, сваленные возле печи, вода в рукомойнике вымерзла, а керосиновая лампа, которую Болотов отыскал в кухне, после долгих усилий пустила к потолку длинный черный язык копоти. Не так бы хотелось Болотову принять Олежку с молодой женой, но вольно им было приезжать без предупреждения да еще раньше положенного времени. И тут оказалось, что, против заведенного порядка, путевки им выданы на утреннюю и вечернюю зори. Очевидно, Болотова не было в конторе, когда из Москвы звонили, чтобы сообщить о приезде охотников.

— Да как же ты сумел получить завтрашнее утро? — допытывался Болотов.

Олежка только посмеивался, а его очкастый друг подчеркнуто сказал:

— Ну что вы хотите, он же Шаронов!..

Конечно, окажись в этой компании хотя бы один дельный человек, можно было бы в два счета навести порядок. Подумаешь, какой труд: растопить печь, пустить движок, принести воды из колодца, собрать поужинать. Но Олежка отличался редкой ручной неумелостью («В покойную мать», — с нежностью говорил старик Шаронов), а на остальных и вовсе не приходилось рассчитывать. Ученый друг безмятежно развалился на койке и пускал голубые кольца дыма, а Наденька дрожала, кутаясь в платок, и все прикладывала ладони к стылому боку печки. Наверное, в своей основной жизни они были людьми умелыми и дельными, но в деревенском быту от них не дождешься толку. Придется все сделать самому, а это требует времени, и Наденька совсем окоченеет, и Олежка скиснет, и первое их свадебно-охотничье путешествие будет безнадежно испорчено. От огорчения и жалости к Олежке, от страстного желания, чтобы ему было хорошо, Болотов исполнился вдохновенной прозорливости. Он вышел во двор и, сложив рупором ладони, громко закричал:

— Анфиска!.. Анфиска!..

Никто не отзывался, ночь притворялась глухой.

— Анфиска-а!.. — взывал Болотов. — Нечего дурочку строить!.. Иди сюда, чертова девка!.. А то сам притащу!.. Анфиска-а!..

Снова тишина, фальшивая, двусмысленная тишина, затем где-то что-то скрипнуло. Несколько секунд Болотов еще оставался один среди почти невидимых влажных деревьев, потом по песку прохрустели быстрые шаги, и возле него оказалась стройная, крепкая молодая женщина в жеребковом жакете и накинутом на плечи белом шерстяном платке. Он не видел в темноте выражения ее лица, он ощущал жар плоти и дыхания и вдруг оробел, словно волшебник, вызвавший духа не по силе.

— Чего кричите? — недовольно проговорила Анфиска.

И тогда в нем вспыхнул гнев.

— Постыдилась бы, девка!.. Ты же солдатская жена, у тебя семья, ребенок, где ж ты совесть-то обронила?.

— Да чего вы раскричались? — возмутилась Анфиска. — Запозднилась я и в большом зале легла. На кой ляд мне было в деревню чапать, раз утром ни свет ни заря выходить?

— Ужо все скажу свекрови, — пообещал Болотов. — Тут охотники приехали. Я поместил их в малом доме. Надо воды принести, чай вскипятить, словом, сама знаешь… И скажи своему кавалеру, чтобы движок пустил.

— Какому еще кавалеру? — усмехнулась Анфиска.

— Сама знаешь какому…

— Ничего я не знаю!. Солдатку всякому обидеть легко… — плаксиво, но самоуверенно завела Анфиса. Подчиняясь той же сомнамбулической и нечистой прозорливости, Болотов жестко сказал:

— Вот что, солдатка, скажи Плешакову, чтоб немедленно дал свет, иначе турну с работы…

В доме царило уныние. Олежка неумело набивал печь толстыми сырыми поленьями, Наденька с безнадежным видом кромсала газету для растопки, Вадя пускал дым.

— Ну-ка, посторонись! — весело сказал Болотов, оттесняя молодоженов от печи, — он знал, что сейчас все наладится, и не хотел тратить слов на утешение.

Он освободил топку от несъедобной древесной пищи, наколол щепы и разжег печь. Ветром, чуть не погасившим молодое пламя, в прихожую влетела Анфиска в белом фартуке, повязанном по жакетке, схватила ведро и выметнулась наружу. Раньше, чем она вернулась, раньше, чем Болотов справился с печкой, вспыхнул электрический свет…

Сбегав к себе домой, Болотов принес банку с маринованными грибами и другую, с солеными огурцами, большую кастрюлю с квашеной капустой и мочеными яблоками.

— Вот это едово! — восхитился Олежка.

— Самая законная закуска, — серьезно сказал Вадя. — Если б еще картошечки!..

И картошечка не заставила себя долго ждать. Когда сухой, добрый жар наполнил помещение, а на крытом белой скатертью столе красиво разместилась разнообразная московская снедь, серьезная до чопорности Анфиса торжественно внесла большой черный чугунок, затем поставила деревянную солонку с крупной серой солью.

— Вареная картошка крупную соль любит, — сказал Болотов, перехватив Наденькин взгляд.

Та никак не отозвалась, но, порывшись в рюкзаке, достала маленькую стеклянную солонку с красным колпачком. Она вообще была замкнутой и молчаливой, Олежкина жена. Теперь, приглядевшись, Болотов видел, что ее пышно взбитые волосы покрыты каким-то клейким отблескивающим составом, напоминающим слюду, и это было красиво, как и черные, заведенные стрелками к вискам уголки глаз, как голубые сонные веки и нежные вялые губы в мертвенной бледно-розовой помаде. Болотов был человеком современным, и хотя на его простой вкус куда привлекательней было не тронутое ни пудрой, ни краской широкое, заветренное, веснушчатое, бровастое и губастое Анфискино лицо, он отдавал должное нарисованной красоте Олежкиной жены. Что же касается Олежки, то он, видимо, обладал не менее широким вкусом. Отвлекшись от коньячной бутылки, в которой он неловко расковырял пробку, Олежка поглядел на Анфису, будто раньше не видел, и громко сказал:

— Ого, какой кадр!.. А у старика губа не дура!..

Болотова передернуло. Было неловко перед Наденькой, да и не по душе пришлось ему развязное «старик». Даже Иван Шаронов, который был старше его годами, никогда не позволял себе подобной фамильярности. Но затем он подумал, что это у Олежки от молодого желания утвердить себя. Ему хочется показать перед женой независимость, а перед другом — взрослую короткость с местным охотничьим главой. Наденька и бровью не повела в ответ на Олежкину бестактность, и он, Болотов, должен поступить так же. Пусть он знал Олежку еще подростком, из этого не следует, что тот должен всю жизнь глядеть на него