По месту службы [сборник 1970, худ. Л. Гритчин] - Борис Михайлович Зубавин Страница 13

них, сидевший по правую руку от председателя, ободряюще улыбнулся ему. Нет, все было решительно не так, как он предполагал. За столом были не строгие, придирчивые судьи, а добрые, внимательные товарищи. Ему вдруг захотелось рассказать им все, что было на душе, все, что было продумано и прочувствовано не только за последние дни, а за всю жизнь. Но беседовали с ним всего лишь минут десять, не больше, и он был даже огорчен, что ему не удалось высказать все свои чувства.

Когда ему вручили кандидатскую карточку и он вышел из блиндажа с гордо поднятой головой, солдаты, толпившиеся у двери, увидели его сияющее радостью и счастьем лицо и поняли его состояние.

Всю обратную дорогу он думал о том, что с ним произошло, несколько раз прикасался рукой к левому карману, в котором лежала кандидатская карточка. Ему все хотелось вынуть ее и еще раз прочесть, что в ней написано.

Придя на передний край, он сказал, обращаясь к товарищам:

— Я сейчас, вроде, вдвое сильнее стал, честное слово.

— Ты расскажи, что там в тылу делается, — спросил Береговский. — Танков много? Артиллерии?.. Что слышно про наступление?

Габлиани удивленно поглядел на Береговского и, засмеявшись, развел руками. Всю дорогу он был так занят своими мыслями и переживаниями, что, обычно зоркий и внимательный ко всему, на этот раз не обратил никакого внимания на то, что делалось вокруг.

А делалось очень большое, значительное. Лес был полон машин, людей, пушек. Горы ящиков со снарядами, тщательно замаскированные ветками, виднелись в разных местах.

— Не знаю, — ответил Габлиани, еще раз разведя руками, но, вспомнив о том, что говорили знакомые солдаты возле блиндажа, поправился: — Говорят, скоро…

…Наступление началось утром следующего дня. Огромное количество танков и самоходок лавиной ринулось в прорыв. Пехота двигалась за танками, и сразу же были заняты и первая, и вторая, и третья линии вражеской обороны. Габлиани не однажды участвовал в атаках, но сейчас он как-то по-новому, особенно торжественно, чувствовал себя. Теперь он был коммунистом, и особенная ответственность за все свои поступки и действия, ответственность не только перед командованием, но и перед партией не покидала его.

В полдень, прочесывая лес, они вышли на поляну и тут, при скрещении двух просек, увидели фашистский дзот, из которого сразу же хлестнули по ним пулеметной очередью. Они залегли. Пули летели низко. Было ясно, что у фашистов, засевших в дзоте, пристрелян каждый метр.

Командир роты, лежавший в цепи недалеко от Габлиани, вглядевшись, раздумчиво произнес:

— Придется забросать амбразуру гранатами. Иначе их не возьмешь.

И Габлиани, услышав эти слова, отозвался:

— Есть, забросать!

Он не получал приказания, и командир еще не выбрал, кто должен сделать это. Но сердцем и разумом своим Габлиани ощутил, что именно он должен забросать гранатами фашистский дзот, и пополз.

Он долго полз кустами, травой, припадая к земле, а когда до дзота было совсем недалеко и он, приподнявшись на локте, размахнулся, швырнул тяжелую гранату в амбразуру и вновь припал к земле, вдруг раздалось сразу несколько взрывов. Габлиани вскочил и кинулся к дзоту. Он увидел, что рядом с ним бегут тяжелый, огромный Койнов и другие солдаты, которые, оказывается, ползли к дзоту вместе с ним, и которые вместе с ним были коммунистами, и которые так же, как и он, поняли слова командира, их простой и ясный смысл:

— Коммунисты, вперед!

Метель

— Стоп, Еремин. Хватит. Поворачивай назад.

Еремин укоризненно поглядел на меня и стал ходить кругами возле машины, утаптывая снег, выбирая, где лучше развернуться.

Ночь была темная, вьюжная, холодная, в кабину задувало, и в свете фар было видно, как крутится в бешеных порывах и волнами несется куда-то мимо нас вздыбленный ветром снег. Полуторка наша была нагружена картофелем, мы пробивались к фронтовому большаку, он даже виднелся вдалеке: фары проходивших по нему автомашин то и дело светили в ночи. Когда до большака оставалось три-четыре километра, я понял, что ночью нам к нему ни за что не пробиться.

В это время из темноты появилась залепленная снегом фигура человека. По шинели с двумя рядами пуговиц и портупее я догадался, что это офицер. Только звездочек на погонах нельзя было рассмотреть — все было в снегу.

Я распахнул дверцу и спросил:

— Как там дорога?

— Отвратительная. Вам не проехать. Тут Полянки должны быть. Далеко до них?

— Забирайтесь в кузов, — сказал я. — Совсем рядом.

Мы покинули эти Полянки, небольшую полусожженную деревеньку, часа два назад, но не отъехали и километра.

Скоро возле дороги снова возникли силуэты изб. Здесь стояла какая-то небольшая саперная часть, и только крайняя изба на том конце деревни была свободна. В ней останавливались все проезжие, сюда подвернул и Еремин.

И вот уж мы сидим с незнакомым офицером за столом. Возле печки вместе с хозяйкой, пожилой, то и дело болезненно охающей женщиной, хлопочет угрюмый Еремин: варит гороховый концентрат с салом.

— Ну и погодка, — говорит незнакомец и оглядывается на окна.

Собеседник мой высок, худощав. У него ласковое, доброе, усталое лицо. Отвернувшись от окна, он щурится на лампу, крепко трет ладонями виски, виновато улыбается мне:

— Очень я, знаете ли, устал. Вчера совсем не пришлось спать.

Он в звании капитана, на груди у него — два ордена Красного Знамени, нашивки за ранения.

— Куда же вы идете?

— А вот отгадайте… — Он с любопытством глядит на меня. Видно, ему очень хочется, чтобы я отгадал. Но я лишь пожимаю плечами.

— К жене, вот куда иду, — с торжественностью говорит он. — Три года не виделись. Очень, знаете ли, ловко могло бы получиться — в такую вот ночь прийти к жене. — Он вынул из планшета карту, развернул ее на столе. — Вот. Село Красное. Тридцать километров осталось. Что такое тридцать километров? Пустяк. — У него была манера задавать вопросы и тут же отвечать на них. — Совершеннейший пустяк, и все-таки придется, видно, ночевать здесь с вами. Попутных машин нет. Пешком в такую метель не дойти. У вас хоть водка-то есть?

Я вздохнул. Водки у меня не было.

— Что же вы, — укоризненно покачал он головой. — Интендант — и без водки. Ведь Новый год!

И мы разом посмотрели на ходики, тикавшие у нас над головой. Шел десятый час. Скоро должен был наступить Новый, сорок четвертый год.

— Эх, если бы не метель! Если бы не эта чертова погодка, я бы уже к Красному подъезжал, — с тоскою проговорил капитан. — Мать, — обратился он к хозяйке, —