Мир глазами Тамы - Кэтрин Чиджи Страница 9

подгонял их свистом и командами. Они были послушны, двигались быстро, проворно, неслись во весь дух, почти летели, когда окружали стадо. Их вожаком была черно-белая Дымка, которую Роб растил со щенка. Она была из тех овчарок, что не лают, и могла впиться взглядом в барана, стоя к нему совсем близко, хоть тот и топал копытами, и не двигалась с места, пока он не отступал. Древнее соперничество, которое в крови: Дымка подкрадывалась, как хищник, и могла гнать стадо без единого звука.

Ночка, Датчи и Помогай – которых назвали так в шутку, но имена прижились – были лающими овчарками, черно-коричневыми, они заставляли стадо двигаться из загона в загон по узким проходам. Иногда Датчи, самый маленький и легкий, заскакивал на спины овец и гавкал, заставляя их прибавлять ходу. Сестра говорила мне, что собаки могут убить сороку, но я не был каким-нибудь бараном, чтобы играть со мной в гляделки или пасти меня, поэтому псы не проявляли ко мне интереса. Иногда я выклевывал мозг из костей, которые бросал им Роб, и пировал в норах, которые вечно рыл Помогай. Каждые несколько дней он начинал копать новую, да так увлеченно, будто унюхал что-то под землей, но его норы никуда не приводили. И никого в них не было, только жуки да червячки, которые доставались мне, когда Помогай сдавался и уходил.

Мне понадобилось много времени, чтобы научиться свистеть, как Роб. По мне, это были какие-то странные песни, но благодаря им я мог заставить собак замереть на месте и начать озираться в поисках хозяина. Через некоторое время я начинал стрекотать – никогда не мог заставить себя сдержаться, – и они понимали, что никакого Роба нет, что это я вместо него. Я выучил и его команды и кричал им во все горло: «Правей!» и «Левей!», точь-в точь как он. А еще «дальше!», чтобы собака обегала стадо по более широкому кругу, «назад!», чтобы она пригнала отставших овец, «ко мне» и «сидеть». Когда Роб хотел, чтобы овцы оставались на одном месте, он говорил «придержи», но пускать в ход зубы псам запрещалось. Была и команда «голос», она звучала, когда собаки должны были сказать стаду что-то важное, да только из этого ничего не выходило, потому что они, как бы ни старались, могли только лаять, бедные глупые животные.

– Голос! Голос! – кричал я с крыльца.

Высоко в соснах трещали и хихикали сороки.

Стояли синие знойные дни, стручки утесника лопались, разбрасывая во все стороны семена, от солнца тени совсем съежились. Роб перегнал овец выше в горы, чтобы дать отдых нижним участкам, с северо-запада задул горячий порывистый ветер, нежные лепестки шиповника опали, и на колючих кустах висели глянцевитые плоды, похожие на красные яйца.

– Ну, хотя бы дождей нет, и можно косить сено, – сказала Марни.

– Слишком я с этим затянул, – ответил Роб. – Трава пожухла на корню, толку от нее теперь никакого.

Он носился по пастбищам на тракторе, срезая каждый стебелек и превращая траву в громадные круглые тюки, но их было недостаточно.

К концу лета от солнца земля стала такой твердой, что не впитала бы ни капли дождя, даже если бы он начался. Бывали дни, когда я пытался добыть из почвы еду и думал, что вот-вот сломаю клюв. Даже Помогай перестал рыть ямы. Роб с Марни скормили скоту все чертово сено, и прессованное тоже, хотя его нужно было приберечь на зиму, и чем, спрашивается, тогда будут питаться овцы? И чертов турнепс, похоже, начал подгнивать, тоже ничего хорошего. Роб без конца пересчитывал, сколько рулонов сена у них осталось, сколько ячменя в зернохранилище, и бормотал себе под нос «блин-блин-блин». Он уничтожал все молодые сосенки, которые находил, поднимаясь по холму, но они продолжали наступать. Он вырубал утесник и шиповник, что то и дело попадались там и тут на пастбищах, делая землю бесполезной для скота, обрызгивал пеньки ядом, но из них вновь появлялись побеги. Он работал топором в лесополосе из сосен, тополей и единственного эвкалипта, обрубал ветви, иногда валил целые трухлявые деревья. Когда я наблюдал за ним через треснувшее стекло, разделявшее холм пополам, то чувствовал каждый удар. И вот как-то раз, помню, я принимал солнечную ванну на заднем дворе, распластавшись на горячей земле с раскинутыми крыльями, встопорщенными перьями и склоненной набок головой, чтобы тепло прогревало шею. Я провалился в свой обычный солнечный транс, клюв у меня раскрылся, а глаза смотрели в никуда. Я не заметил Роба, пока тот не подтолкнул меня носком ботинка – и тогда я вернулся к жизни, а он издал крик, а я залаял, как собака.

По вечерам Роб полулежал в кресле перед телевизором и смотрел прогноз погоды, подставив под ноги табуретку и откинувшись на спинку, так что все сочленения этой штуковины щелкали и потрескивали.

– Тсс! – шипел он, стоило на экране появиться женщине, которая рассказывала про погоду, да только она каждый вечер повторяла одно и то же: день будет сухим, изнурительным, никакого облегчения не предвидится.

Мне нравилось рыскать в темноте под креслом, там попадались то крошки от тостов, то чайная ложка, то целый, нетронутый арахис. Как-то вечером Марни заметила это, сказала:

– Нет, Тама, это опасно, – и я попытался улизнуть от нее. – Он может тебя покалечить, – шепнула она мне в перья. – Ты должен быть осторожен. – Я явно сделал что-то не так, а от ее интонаций по телу побежали мурашки. – Ты должен быть осторожен, – повторила она.

Смерть от телевизионного кресла.

Вряд ли такое бывает.

Я начал насвистывать «Полное сердечное затмение».

– Тсс, – шикнул Роб, тыча пальцем в сторону экрана. – Прогноз погоды пропустим!

Хотя всего только и нужно, что выйти из дома. Потому что снаружи на каждом листке, каждом камешке, на каждой проволочке каждой ограды, на каждой потрескавшейся доске яркого, как яичный желток, дома сразу чувствуется знойное сухое дыхание этого места.

Женщина, которая рассказывает про погоду, сделала грустную мину, когда упомянула бедных фермеров. Сказала, что знает, как они вопиют о дожде, особенно в центральной части Отаго-Уэй, особенно на возвышенностях, и что она очень постарается, чтобы поскорее порадовать их хорошими новостями.

– Черт, лучше б ей и правда постараться, – сказал Роб. – Ты бы только знала, сколько просят за зерно! Все деньги с кошельком и еще немножко.

Но он не позволял своему скоту голодать, как делали некоторые фермеры; он отправлял на убой тех овец, которых следовало отбраковать, покупал для остальных дополнительный корм и надеялся, что погода переменится.

Позже Роб смотрел