Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский Страница 8

– И кроме того, не у каждого есть дом, – сказала Лиля.

– Ну он же едет тоже защищать чьи-то дома, кого-то оперировать и лечить, – сказал Голубь, возвращаясь к какому-то их спору, и я догадался, что речь о хирурге.

Я спросил:

– Скоро он уезжает? Анри успеет выписаться? Я, собственно, насчет утки.

– Успеет! – сказал Голубь. – Он только к лету, к отпуску, а пока его некем здесь заменить. Если там к этому времени все не рассосется.

– За это не переживайте. Судя по тому, что говорят в МИДе, не рассосется.

– А я не понимаю, почему надо всем об этом рассказывать, – сказала Лиля Голубю.

– Ну мы же только насчет утки, – сказал Голубь и повернулся ко мне, чтобы еще раз не нарваться: – Если француз не забудет про нее, я буду рад еще поговорить с вами о Фуко.

– Он не забудет, – сказал я, – у него слово бизнесмена, но, в отличие от вас, он точно не читал Фуко… «Стигмат нищеты» – так он пишет в одном месте о больницах. У верующих в Средние века появлялись на теле стигматы – вроде ран от гвоздей, которыми Иисус был прибит к кресту. А больницы создавались для нищих, и всякая больница хранит на себе эту печать, даже если она самая дорогая и современная…

– Конечно, кому охота нюхать дерьмо, – сказала Лиля. – Мне туда, на смену…

В приемном отделении я быстро договорился о перевозке. Торопиться было некуда, Анри из палаты должны были забрать санитары, а мне не хотелось возвращаться. Я вышел покурить на парапет, который был сделан довольно высоко от мостовой, чтобы санитарам удобнее было переваливать новеньких из скорой на каталки. В дырку в серых облаках марта, словно сквозь прореху больничного одеяла, выглянуло белесое солнце, тоже будто выздоравливающее, а с козырька над парапетом упала сосулька и разбилась об асфальт. Под козырьком курила давешний фельдшер, мы с ней друг другу обрадовались, а ее синий комбинезон при свете весны уже не казался таким безобразным.

– К французу ходили? Ну как он там?

– Операцию сделали, сейчас переезжаем в Американскую клинику долечиваться. Георгий Вахтангович будет его там консультировать.

– Ну и правильно, тут ему не место совсем, – пробасила она. – А Лилю мою там видели?

– Да, она сейчас идет.

– Хорошо, а то опять гололед, нам минут через пять, наверное, уже на выезд. – Тамара сунула окурок в переполненную урну – на фильтре остался след ее помады. – Беда с ней…

– А что такое?

– А вы не знаете? – По доброте своей она говорила так, словно мы с Анри были им родственники и давно уже знали друг о друге все. – У нее же украинское гражданство.

– Она украинка?

– Никакая не украинка, – сказала Тамара даже с возмущением. – Папа у ней крымский татарин, мама… ну, в общем, русская она, а паспорт, значит, украинский. Ну что ж теперь делать, если так вышло? Хи ее устроил через свою мамочку на скорую – ну сюда-то невелика хитрость, мало кто хочет, тут или кто пристрастился, как к наркотику, или кому уж совсем некуда деваться. Но разве это работа для такой куколки? Это же ад.

– Так она из Крыма? Ей повезло, им всем теперь выдадут российские паспорта.

– Как бы не так, она прописана в Киеве у бывшего мужа.

– Вот как, – сказал я. – А что же делать?

– То-то и оно. И не вернешься: расстреляют как российскую шпионку. Да и нечего там теперь делать при такой-то ихней власти. Замуж ей надо, чтобы гражданство получить. Хи обещал, а теперь уезжает, зараза, на Донбасс.

– Вот как. Но он же вернется?

– А кто его знает, это же война. Хотя там людей оперировать тоже кому-то надо…

Она, наверное, рассказала бы и много чего еще, но тут ее позвали: им пора было на выезд – гололед, и, не считая обычных инфарктов, инсультов и острого живота, бабушек с шейкой бедра опять везли, как дрова.

Через час мы с повеселевшим Анри тоже ехали в скорой, только санитары тут могли коряво сказать «I’m sorry». Я сел на место врача, он ехал лежа и сказал, глядя в потолок:

– А ведь в разных странах снято множество прекрасных сериалов про больницы. На свете нет мужчины, который хоть раз в жизни не мечтал бы трахнуть медсестру, и вообще в больницах много забавных штучек. Ты мне привези ноутбук, я не понимаю, почему мы до сих пор не оседлали эту тему.

– Хорошо, шеф.

– Сегодня же вечером привези, заодно я тебе отдам деньги, ты потратился…

Первый из сериалов был в моем распоряжении уже через день: Анри прислал на него ссылку под паролем и просил сразу начать переводить для дубляжа. Там все время кто-то пердел во время укола, выпивал по ошибке чужую мочу, кто-то кого-то все время хотел трахнуть, потому что у медсестер при наклоне вываливались наружу сиськи, но тут он ронял в унитаз вставную челюсть, или еще что-нибудь в этом роде. Я понял, что с этим пора завязывать – вообще, как с явлением, но не объявлять же ему это, пока он в больнице. Он, конечно, перезвонил, воодушевленный, но я отговорился, что мне, дескать, надо еще посмотреть, чтобы выбрать, что будет особенно востребовано среди россиян.

* * *

Лиля сама позвонила мне дня через три и, чуть напустив таинственности, попросила о встрече. Я предложил угостить ее кофе в дедовой квартире, благо сейчас там никого нет, но она, чуть замявшись, сказала, лучше где-нибудь в кафе. Я знаю парижские рестораны, но, не считая официальных встреч и банкетов, не хожу в московские и ни с того ни с сего предложил поужинать в «Атташе» на Смоленке. Должно быть, я вспомнил молодость раньше, чем сам успел это понять и напрячься: мы ходили туда первокурсниками еще из МГИМО. А молодость никогда не проходит до конца: она как алкоголизм, взросление – это тоже всегда только ремиссия.

Оказалось, что теперь это довольно пафосное место с крахмальными скатертями, но менять что-то было поздно. Она опаздывала, и я курил у дверей, когда в пробке, которая всегда образуется здесь при выезде на кольцо, раздался вой скорой: всякий раз теперь это будет напоминать о ней, – подумал я, словно предугадывая, но белая карета, выключив волшебный маячок, затормозила напротив, и Лиля выпорхнула оттуда, как парашютист из улетающего дальше самолета.

– Привет, я со смены… Ой, тут шикарно, ничего, что я в джинсах?

Дамы в декольте покосились на нее неодобрительно, и официант, мне показалось, был разочарован, когда мы заказали только вино и мороженое – ужинать она отказалась; по-моему, она вообще ничего не ест, разве что иногда