Плод пьяного дерева - Ингрид Рохас Контрерас Страница 79

Мне было совестно писать ей, потому что я нарушала законы племени: кто прошлое помянет, тому глаз вон, не будите спящую собаку. Но, запершись в ванной и глядя на заволакивающий зеркало пар, я могла думать лишь о своем возрасте – пятнадцать; эта цифра барабанила в груди и связывала меня с Петроной через пространство и время.

33

Хранилище утраченных воспоминаний

Странный факт – голоса забываются. Через несколько лет перестаешь помнить тон, интонацию. И уже совсем не помнишь, как человек говорил когда-то. Иногда я поднимала глаза, словно искала что-то в библиотеке своей памяти – нужный ряд, нужный номер библиотечной карточки, который привел бы меня к записи папиного голоса. Говорил ли он низким баритоном? Медленно или быстро? Я не понимала, как можно было забыть самое главное.

Я пыталась вспомнить папин голос, пока ждала маму; та, как обычно, прочитывала список недавно освобожденных жертв похищения. Но этот раз отличался от других: она вдруг онемела и указала на строчку в списке. Волосы пушистым нимбом окружали лицо; она подозвала меня, чтобы я прочитала. Буквы прыгали перед глазами, и я прочла строчку, а потом перечитала, а потом мама перечитала ее еще раз; мы никак не могли поверить, что это папино имя напечатано на странице, и позвонили Кассандре на работу; та приехала на велосипеде минут через десять и прочитала вслух:

– «В обмен на пленных партизан крупнейшая партизанская группа освободила… – Она пропустила несколько имен и прочла имя в самом низу: – С-А-Н-Т-Ь-Я-Г-О, А-Н-Т-О-Н-И-О».

– Это он?

– Может, и не он.

– Его имя точно так пишется?

– Это может быть другой Антонио Сантьяго.

Мы вызвали такси, хотя это было нам не по карману, и плакали всю дорогу в консульство. Что, если это он? – Да не он это, не говори так! Мы не могли нормально говорить – только кричать; крича заплатили водителю, крича ворвались в консульство, крича пролезли без очереди, крича подбежали к Ане и крича сообщили, что мы должны узнать, папа ли это, неужели его освободили? А что, если это его тезка, мало ли сколько в Колумбии людей по имени Антонио и по фамилии Сантьяго и мало ли сколько Антонио Сантьяго находились в заложниках у партизан? Ана сказала, что у нее есть номер папиного удостоверения личности и она может сравнить его с номером в списке освобожденных. Она вбила номер в окошко на экране, а Кассандра все бормотала: «Не может быть, что это он. Это не он».

А потом я упала на колени и зарыдала, и Ана сказала, что это папа, а мама рассердилась на нее и закричала: «Не смейте ничего говорить, если не уверены, это не игра». Тогда Ана завела ее за стол и указала на экран компьютера: «Смотрите, номер совпадает». Кассандра тоже смотрела, а потом затараторила без умолку, стала спрашивать, что нужно сделать, чтобы взять денег в кредит и купить папе билет, подготовить ему документы, и нужна ли ему комната в гостинице? А мама твердила: «Я не могу читать с экрана, Ана. Распечатайте мне эти номера, пожалуйста.

Я их сверю, наверняка они не совпадают». Весь кабинет был пропитан нашим горем вперемешку с радостью.

– Вы же понимаете, он мог измениться, – сказала Ана, но мы ее не слушали.

У меня дрожали руки, а Кассандра все спрашивала про билеты и займы; тогда Ана тоже расплакалась и объяснила, куда нужно пойти и что сделать, и пообещала поторопить заявку на иммиграционные документы. А потом мы с мамой и Кассандрой побежали – сперва в банк, затем покупать билет, затем домой звонить Ане. Та поставила нас на ожидание на одном телефоне, а с другого позвонила в американское посольство в Боготе. Мы ждали вместе, втроем, почти не дыша и сжимая трубку в трех разных местах. Ана вернулась на линию и сказала, что посольство в Боготе отвезет папу в аэропорт, и тот прилетит рейсом, который мы забронировали. Велела ждать; мол, у нее для нас сюрприз.

– Перевожу звонок на другую линию, – сказала она, и я представила Ану за столом с двумя телефонными трубками в руках: в одну она говорила, а другую слушала.

– Madre, hijas 66, – раздался папин голос.

Всхлип сорвался с моих губ. Папин голос заполнил место в моих ушах, пустовавшее много лет; пустота зазвенела, наполнившись его тембром. Как легко вернулась память о давно потерянном. Видимо, существовало все-таки хранилище утраченных воспоминаний, где те ждали своего часа.

– Антонио, это правда ты, – сказала мама.

– Папа… – это все, что я могла сказать.

– Папа, ты вернешься домой! – воскликнула Кассандра.

– После стольких лет.

Я не находила себе места. Папа прилетал на следующий день. Я не понимала, как пережить часы ожидания. Мама налила нам по рюмке виски, потом мы попытались что-то съесть и уснуть. Мы сидели и таращились на телеэкран, не воспринимая мелькавшие на нем картинки. Время от времени одна из нас спрашивала: «А что, если мы его не узнаем?»

Не знаю, как вышло, что время прошло, наступила ночь, а потом взошло солнце.

По пути в аэропорт я ежеминутно впадала в панику, думала, а вдруг партизаны передумали, вдруг снова захватили папу в плен, вдруг самолет разбился, вдруг он не прилетит?

Мы смотрели на прилетавших – там была целая толпа мексиканцев и бразильцев, уроженцев этих стран, которые, съездив на родину, возвращались в Америку, грустные, они шли потупив глаза. Были там и американки, прилетевшие после отпуска, обгоревшие на солнце и напялившие на себя чужую культуру; эта культура звенела браслетами на их запястьях и покачивалась национальными головными уборами на головах.

Я снова и снова задавала один и тот же вопрос: «Что, если мы его не узнаем?» А потом добавила: «А что, если он нас не узнает?» Кассандра же храбрилась и повторяла: «Он не изменился, вот увидишь».

Я снова чувствовала себя маленькой девочкой, которая ждала папиного возвращения из поездки, но теперь страшилась момента, когда он выйдет из такси, откроет калитку и посмотрит наверх. Наверняка он исхудал, подумала я. И постарел. Я сидела и смотрела в одну точку; шли минуты, а я мысленно готовилась.