Где падают звезды - Седрик Сапен-Дефур Страница 70

несколько граммов нежности, которые станут его богатством и которые он полностью посвятит той, которую любит, ему нужно наполнить лопату множеством других материалов, в том числе грязью. Он знает, что она бесполезна, выбрасывает ее, и у его ног скапливается мерзкая куча, которая дымится, бродит и только того и ждет, чтобы взорваться. Это сгусток насилия, которое он готов выплеснуть при малейшей опасности, а поскольку он за нее боится, то опасность – все, включая равнодушие. Он не знает, куда приведет его эта жестокость, и чтобы избавиться от нее, будет бегать по ночам, пока ее не извергнет. Но эта ярость липнет к его коже.

Та, кого он любит, чувствует это, она его знает. Она ему говорит:

– Я не хочу, чтобы ты угодил в тюрьму.

В твоей неделе есть один выходной. Обычно это среда. Возрождение, возвращение в детство – все идет своим чередом.

Накануне ты спала лучше, зная, что можешь проснуться поздно и заниматься на следующий день тем, чем тебе заблагорассудится. Тебе не нужно собирать сумку и загружать ум разными делами. После несчастного случая все кажется тебе важным. Раньше ты считала предусмотрительность самой хитрой и смертоносной из привычек, а теперь ты с ней примирилась.

Этим утром ты не торопишься. Казалось бы, едва не потеряв все, ты будешь стараться все наверстать, но медлительность – твое новое лакомство.

Поздним утром мы неспешно бредем к площади Трав. Это напоминает нам Падую, где мы выпили по бокалу за несколько дней до твоего последнего полета. Ты помнишь лучше меня, ты говоришь мне, что в Падуе это тоже площадь Трав, хоть и называется немного иначе.

Я помню, как мы говорили о прелестях города и возможности в нем жить. Так было и раньше: ты запоминала увиденное, а я – сказанное.

Мы проходим через Городской сад и площадь Сен-Андре, после ремонта дворец Парламента будет сиять. Около одиннадцати мы садимся на террасе кафе «Ла Ренессанс». Официант нас узнает, и нам это приятно. Однажды, когда я пришел сюда один, я рассказал ему твою историю, с тех пор он смотрит на тебя как на человека, видевшего свет в конце туннеля. На террасах баров как ни в чем не бывало сидят живые люди, которые отказались умирать и для которых присутствие там – грандиозная обыденность и банальность.

Каждый раз мы собираемся заказать кофе, а в итоге выпиваем по бокалу вина. Думаю, мы навсегда останемся должны тот бокал, который не выпили в спортбаре. Это уже закономерность: твой бокал всегда наполнен больше моего, официант говорит, что нужно допить бутылку. Я так мало поднимал тосты за жизнь в последнее время, что после двух глотков меня развозит.

Уже много месяцев мы живем в двух разных странах, нам столько всего нужно друг другу рассказать. Но говорим мы мало. Для этого у нас есть жизнь. Это похоже на наши возвращения с гор после восхождений, изматывающих тело и душу. Мы пили пиво и сдержанно молчали. От усталости, но, прежде всего, от того, что осознавали недостаточность слов перед лицом прошедших часов. Молчаливые пары всегда вызывают во мне тревогу и грусть. Возможно, они вернулись издалека. Возможно, на самом деле настоящая любовь проявляется в молчании, которое она допускает.

Осушив бокалы, мы бродим по Греноблю, пытаясь выбрать новый маршрут. Незнакомые места обладают этим особым, высшим очарованием, они говорят о возможностях и ни о чем другом. Если мы натыкаемся на ресторанчик, который словно говорит нам: «Входите», мы в него заходим. Несколько раз, несмотря на хитрые обходные пути, мы снова оказывались у Belle Étoile. Ты любишь кускус, он напоминает тебе о кускусе моей мамы, которая готовила его в память о своем отце из Константины[97], так что жизнь никогда не останавливается. Потом мы вернемся к Марианне, чтобы ты отдохнула.

Мы заново учимся наполнять дни, в том числе и пустотой, и решать, что в них будет. Почти год это делал за нас кто-то другой: твоя борьба за жизнь, твои моменты сознания, часы посещений, расписание. С утра до вечера мы делали то, что нужно, в установленном порядке. Поэтому и требуется этот так называемый выходной: чтобы вернуть контроль над своей жизнью. Вновь обрести изначальную власть – настоящий праздник. Но мы так долго ею не пользовались, что кружится голова.

Мой психолог, чья работа – узнавать раньше меня, прошептала мне это несколько недель назад.

– То, что я сейчас скажу, покажется вам странным. Возможно, вас это даже шокирует или заденет, но в некотором смысле период, который вы сейчас переживаете, вызывает эйфорию. Вашей жене с каждым днем становится лучше, все процветает, жизнь возвращается. Вы не связаны работой, вы свободны в своих передвижениях, у вас нет повседневных задач и вынужденной логистики. Вам не нужно думать о том, как организовать свои недели, это делают за вас. Короче говоря, ваши нынешние дни посвящены вам, я имею в виду вам и Матильде. Только вам.

Как это часто случается с правдой, при первом прикосновении она царапает, зато потом светлеет и становится мягкой.

Она права. В течение нескольких месяцев мне не приходилось сталкиваться с требованиями коллеги, днями рождения или прогнозами антициклонов. Мы, только мы.

Она права. В Больцано ограничения, хоть и глобальные, были вызваны только обстоятельствами. Затем, в Гренобле, – ограничениями реабилитационного процесса. Все они исходили извне. Следующие ограничения будут теми, которые мы сами определим и установим их пределы. Это изменит их суть.

Она права. Несмотря на сомнения и страдания, я имел право на свое освобождение. В прежней жизни мы суетились, чтобы занять свободные часы. Оказывается, обратное тоже может быть приятным. Когда решают за нас. Я только что понял, почему некоторые боятся отпусков, праздничных дней и свободного времени. Или убивают себя дисциплиной повседневной жизни. В глубине души они предпочли бы заниматься заполнением. Жизнь – это все и ее противоположность. Некоторые воображают себя свободными, как ветер, они убрали из своей жизни всякие ограничения и не видят необходимости ее заполнять. Другие кажутся связанными по рукам и ногам, но они избавились от другого бремени. Кто из них свободнее?

В дни, которые мы проводим бок о бок, мы почти не говорим о несчастном случае.

Я никогда не выступаю инициатором таких разговоров. Но, если ты захочешь, я тебя выслушаю. Ты говоришь, что ничего не помнишь. Последнее, что ты помнишь, – это вчерашний день, бокал просекко, который тебе подарили в спортбаре. Амнезии похожи на людей, которые их укрывают,