За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин Страница 7

сразу проваливаясь в мягкие, обволакивающие ночные волны… Мучили беспокойные мысли. Вдруг жинги назло мне не выдоила нашу корову, оставила ее и овец голодными? Сегодня я здесь, под шубой дедушки Хабира ночую, а куда деваться завтра? Где моя бедная мама, как, наверно, тяжело ей долбить ломом слежалые пласты мерзлой земли? Ведь окопы должны быть глубокие, чтоб застряли в них фашистские танки… И далеко ль немцы от тех окопов? А если они убьют маму, темной ночью, как эта, подойдут к нашей деревне? Как быть тогда?..

«Мама, мамочка, — шептал я в подушку, — приезжай поскорее, плохо мне без тебя…»

И утром, когда встал, бабушка Мафтуха положила мою подушку на печь — сушить. Такой она была мокрой.

А в школе, на уроках, ничего не лезло в голову. Ребята на переменах звали играть, тормошили, но я сидел за партой нахохленным воробьем. Ночь — с ее тягучими, тяжелыми думами — не ушла от меня…

И когда с окончанием занятий все разбежались из класса, я продолжал сидеть на своем месте. Но вот скрипнула дверь, появилась Мадина-апа; приблизившись, она положила свою теплую ладонь на мою голову, стала говорить:

— Идет война, Равиль. Это большая беда для всего народа. Что перед ней наши маленькие беды?! В военное время каждый должен быть сильным, таким, как солдаты на фронте, храбро сражающиеся с врагом… Правильно?

«Почти то же самое слышал вчера от тети Файрузы», — подумал я и ответил учительнице понравившимися мне словами:

— Да, апа, мы тоже как солдаты, только без шинелей.

— Ты умница, Равиль, — с легким вздохом сказала она. — Ступай пока к нам, побудь с дедушкой Хабиром. А мне надо в правление колхоза, туда должна приехать Мусфира… я просила ее приехать. Не посмеет твоя жинги распускать руки! Хоть время военное, забот всяких много, но Советская власть никого обижать не позволит… — Она ободряюще улыбнулась, подвела к двери, подтолкнула в спину: — Беги, беги, солдат… который без шинели!

С дороги я оглянулся — она смотрела вслед…

И сразу тепло мне стало; отворачивая лицо от ветра, бившего снежной крупкой, я засмеялся. Все же хорошо, что ты не один, а среди людей: ты им нужен, и они тебе нужны!

— Эге-ге-ей, лю-юди-и, я ва-а-аш!..

Сильный порыв ветра подхватил мои слова и понес куда-то вдаль, подняв их, вероятно, над крышами и верхушками деревьев.

А через час-полтора в дом дедушки Хабира вместе с моей учительницей пришла Мусфира-апа, которая теперь работала уже не секретарем, а председателем сельского Совета. Что-то другое, еще более строгое появилось в ее облике. Черты лица обострились, карие глаза смотрели устало и вроде бы даже недоверчиво, словно таили в себе вопрос: так ли обстоят дела, как вижу, не ошибаюсь ли?

— Одевайся, энэм, — сказала она мне, после того как поздоровалась со стариками, — проводим мы тебя к жинги. — И, видя мое замешательство, успокоила: — Не робей. С ней был уж разговор, больше не тронет. Чуть что — дай знать своей учительнице… И школьных уроков, смотри, не пропускай!

— Что вы, Мусфира-апа, я никогда… Согласится ли жинги?

— Она уже согласилась, энэм.

Натягивая у дверей пальтишко, слышал я, как Мусфира-апа говорила дедушке Хабиру:

— Пришлось так ей объяснить: тяжко тебе, милая, присматривать за мальчиком, за чужой коровой, неволить не можем… Тогда посылаем тебя на рытье окопов, а мать вернется к мальчику. Поменяем вас!

Дедушка Хабир, засмеявшись, произнес:

— Верно, дочка. Ленивой да строптивой лошади не овес показывают — кнут!

Когда мы втроем появились у жинги, она, высоко подоткнув юбку, мыла полы.

— О, гости в дом! — певуче, светясь приветливостью, заговорила она. — Пожалуйста, милости прошу, проходите! Не бойтесь наследить, я подотру после… Чаю не хотите? А ты, Равиль, что застыл? Как чужой, не совестно тебе? Раздевайся живей! Признаться, уж соскучилась по тебе…

Сердце — не камень. Дрогнуло оно у меня, даже что-то похожее на сомнение вкралось: может, вовсе ничего плохого не было — привиделось, как в дурном сне?! Вот она передо мной — прежняя, та, которую любил. Жинги, красивая и добрая…

И все-таки, пересилив себя, я твердо спросил:

— А учиться… в школу будешь отпускать меня?

Пусть подтвердит, пока тут учительница и председатель сельсовета.

И жинги ответила:

— А как же, Равиль? Ученье — свет!

Жизнь наладилась, но…

Теперь по утрам жинги не валялась в постели до тех пор, пока солнышко заглянет в окна. Должность завхоза, у которого ключи от колхозных амбаров, заставляла ее выходить из дома рано.

И я поднимался в тот же час.

Жинги затапливала печь, готовила завтрак; я в это время, погрузив флягу на санки, ехал за водой. Санки легкие, устойчивые — на них не то что на тележке! И по накатанному снежному следу — это не по кочкам… Втянулся — даже нравилось встречать утро у реки, наблюдая, как все крепче заковывает ее лед, прогибается, позванивая, под ногами, гулко лопается на середине, далеко от берега…

Потом жинги кормит и поит скотину, а я чищу хлев, и, быстро позавтракав, мы расходимся: ей в правление колхоза, мне — в школу. Со всякими прочими делами — вывезти со двора навоз, наколоть дров, почистить картофель, что-нибудь еще — успеваю управиться до вечера после занятий. Жинги будто б забыла, что произошло меж нами до этого… Она не вспоминает — я и подавно!

Жаловаться, короче, не приходится. Наоборот… Еще веселее пошла жизнь, когда стали прибегать ко мне после уроков Минниахмет и Фарзетдин. Мы, живо исполнив всю полагающуюся мне работу, бежим с санками кататься с горы. А помогают приятели с охотой потому, что не жалею для них хлеба. Дома они его почти не видят — давно у всех мука кончилась, у нас же есть — жинги из амбара приносит.

— Ешь хлеб досыта, да не проговорись, откуда мука, — наказывает она мне. — Проболтаешься — не одной мне плохо будет… тебе тоже!

Не дурак я, знаю… Вон какой шум был, когда тетя Тагзима унесла из амбара в карманах пригоршни две гороха! Председатель милиционера из района вызвал, акт составили, хотели везти тетю Тагзиму в милицию. Пожалели потому только, что пятеро маленьких у нее — не то, говорят, и судить могли…

Проболтаюсь я про жинги — ее увезут, а меня куда? Ведь мамы нет — кто оставит у себя?

Пока же — могу друзей подкармливать! Мне хорошо, им тоже. Особенно толстый Фарзетдин страдает от недостатка еды. Он всегда-то любил поесть, а теперь, когда запасы в семьях опустели, ему намного