Вижу сердцем - Александр Сергеевич Донских Страница 7
- Доступен ознакомительный фрагмент
- Категория: Проза / Русская классическая проза
- Автор: Александр Сергеевич Донских
- Страниц: 23
- Добавлено: 2025-09-10 23:26:54
- Купить книгу
Внимание! Книга может содержать контент только для совершеннолетних. Для несовершеннолетних просмотр данного контента СТРОГО ЗАПРЕЩЕН! Если в книге присутствует наличие пропаганды ЛГБТ и другого, запрещенного контента - просьба написать на почту pbn.book@yandex.ru для удаления материала
Вижу сердцем - Александр Сергеевич Донских краткое содержание
Прочтите описание перед тем, как прочитать онлайн книгу «Вижу сердцем - Александр Сергеевич Донских» бесплатно полную версию:Одиннадцать историй о жизни не простой, но яркой, в развитии. История страны – 20 – 21 вв. Трагедии, духовные поиски, радости, горести, озарения, провалы, война, мир, семейное счастье, разбитое счастье и т.д. Содержит нецензурную брань.
Вижу сердцем - Александр Сергеевич Донских читать онлайн бесплатно
После тщательного досмотра въехали на территорию будущего комбината. И та же грандиозность и дерзновенность, что и в соцгородке: хитроспления трубопроводов и эстакад, витьё и ощеренность зарослей арматурных, рыки и чихи упирающихся на каменистом грунте бульдозеров и трель звонков с небес крутящихся стрелами подъёмных кранов, повсеместные, как в новогоднюю ночь, фейерверки огней и искр сварок и газорезок, трубные зовы и свисты паровозов. И куда ни посмотри – то же половодье и мельтешение людское. Видно по одежде, робе, – и заключённые, и вольные работники: заключённые в однообразных чёрно-синих спецовках с табличками на куртках, у вольных наряд хотя и разнообразный, но изрядно замызганный, изгрязнённый, а потому отличить вольного и заключённого друг от друга порой довольно сложно. И Алексею отчего-то радостно думается: все, несмотря ни на что, одинаковые, все – «люди-человеки». Стройка коммунизма кипит – и ты в ней кипишь: вот узловое и значимое, вот что съединит, наконец-то, людей, людей всего человечества, каких бы наций и мироощущений они ни были, съединит в товариществе и взаимоуважении. В душе Алексея играл и переливался свет, как и в этом утреннем большом небе всё ярче, напористее раскрывался перед людьми новый день – новый день жизни и, конечно же, свершений, а возможно, и подвигов.
По вдоль нескольких веток железной дороги – ворохи, а то и груды, горы сгруженного с платформ промышленного оборудования. Алексей слышал, что все эти богатства немецкие – вывезенный из поверженной Германии завод по производству искусственного жидкого топлива. Приглядывался прищуркой: не мелькнёт ли где свастика? – ведь фашисты создавали. Не мелькнула, но надписей на немецком языке в изобильности. Часто и крупно, а то и красно, броско, – «Achtung!». Алексей знает – «Внимание!»; на советском оборудовании нечасто встречаются такие надписи. «Заботливые, сволочи!» – подумал без злобы, по своей давней, юношеской, с военных пор, привычке – немцев нельзя любить: сколько горя из-за них, проклятых. Но немцы, однако, теперь разные, знает Алексей из газет, лекций и политинформаций, еженедельно проводимых у него в райкоме комсомола или в горкомах или обкомах комсомола и партии. Одни – в ГДР, другие – в ФРГ, а потому, помнил он бойкую, но простоватую фразу из одной лекции, «восточные немцы – наши братья по гроб жизни, а западным совместно с американским империализмом – тамбовский волк сват и брат».
* * *
Когда разгружали бруски, неожиданно прогрохотало, – стрекотом, раскатами. Насторожились, но сначала подумали – не гроза ли подкралась из-за ангарских холмов? Споро подхватили следующий брусок, чтобы успеть до дождя, однако мимо полусогнуто отмахали сапогами двое или трое вспаренных, одичало вертевших глазами солдат с офицером, у которого в руке на изготовке аспидно-ярко горел пистолет. Потом, в каких-то секундных промежутках, – ещё и ещё вооружённые военные, но уже, как в атаке, в бою, – перебежками с глубокой присядкой.
Захарьин зацепил одного капитана:
– Фёдор Иваныч, чего стряслось?
– Жуть, что творится! Заключённые по всей промплощадке арматуринами и заточками убивают чеченцев и ингушей, бросают их в опалубку и заливают бетоном. У них и оружие. Пригибайтесь! А лучше, Ваня, сматывайся-ка со своими пацанами отсюда, как уже многие поступили: шальная, а то и прицельная пуля может поцеловать в лобешник.
Следом грохот стрельбы. От бетонной стены отскочил осколок и рассёк Захарьину щёку. Алексея осыпало, лишь скребнув по лицу и шее, бетонными зернинками с цементной пылью.
– Перебежками, за мной! Лечь! Встать! Бегом! Лечь!.. – заправски подавал команды Захарьин Алексею и его напарнику.
Наконец, в километре, а может, и в двух-трёх – перевороченным умом было нелегко понять, – распластались под первой встречной кучей гравия. Сердце гудом – бух-бу-бух, бух-бу-бух, едучий пот застилал и грыз глаза. Воды бы! Алексей мельком взглянул в небо – чистое, ясное, высокое, чудесное небо. Дождя бы, ливнем чтобы!
Залпы в ошалелом метании отстукивали где-то справа вдалеке. Бой идёт, что ли? – дивился Алексей. Может быть, война вырвалась наружу, фашистская нечесть объявилась нежданно-негаданно? Да кто же, чёрт возьми, там вдали с кем воюет?!
Здесь, в плетении металлоконструкций, труб, арматуры, возле вырытых под фундаменты котлованов, безлюдно, безмолвно. Похоже, народ разбежался, попрятался.
Однако, что там за копошение возле опалубки строящегося цеха? – приподнял Алексей голову, смахнул с глаз влагу, вгляделся. Захарьин, приметивший пораньше, напрягается, тянет шею, но с опаской великой. И видят – за руки за ноги, с раскачкой двое заключённых сбрасывают в траншею тела. Одно, два, три. Других два заключённых из бетономешалки опрокидывают туда серую массу замеса.
Вдруг из траншеи – взмах руки. А может, не руки, но чего-то, несомненно, живого, человечьего. Следом – голова, а может, не голова. Неужели – голова? Неужели человек живой, недобитый, недоубитый, встал, залитый, отяжелённый бетоном?
И – голос, его – голос:
– Аллах акбар!
Один из заключённых другому:
– Притворялся, сучара, мертвяком, пока тащили! Эй, Петруха, наверни его по башке кирпичом. Успокой.
А голова, забитая бетоном, как ожившая глыба камня, в страшном нечеловеческом надрыве:
– Смерть неверным! Аллах акбар!
– Мочи его! Ну, Петруха! А то в тебя шмальну, – падла буду!
Взмах -
Алексей рванулся. Захарьин вцепился в него, навалился сверху:
– Лежать, пацан! Их четверо, а то и больше: они и тебя и нас порешат, как курят. А горцу, пойми, отчаянная голова, уже не жить.
– Человека убивают! Пустите!
– Тихо ты! Лежать, сказано! Убили уже… твоего человека.
Алексей – сильный, Алексей – богатырь, однако щупловатый, но жилистый Захарьин оказался хваток и ловок.
Над головой со спины просквозили пули. Там, возле опалубки-могилы, – брань, вскрики. Ещё пули. И – тишина.
Тишина, казалось, обвалилась на землю. Густая, непроницаемая тишина. Может, вечно и была она тут, царила в этом прекрасном мире тайги и Ангары, а люди на какие-то мгновения своей жизни посмели обеспокоить, встревожить её.
Захарьин сторожко высунул голову из-за насыпи.
– Хана: и зэка прикончили, – хрипнул он нутрянно, глоткой, задавленной сухотой, песком, цементной пылью, и бессильно откатился от Алексея, разбросался по земле. Смотрел в небо вглядчиво, пристально до ненасытности. Наверное, только небо и нужно ему было сейчас. Вбирал в себя его высоту всеблагую, животворную его синь.
Солдаты с офицером – мимо к опалубке полусогнуто перебежками, с оружием на изготовку. Чуть погодя Захарьин и Алексей с напарником подошли. Заключённые – вповалку, скрюченные, изрешеченные. У одного
Жалоба
Напишите нам, и мы в срочном порядке примем меры.
«Вижу сердцем» - короткий, но ёмкий рассказ, давший название всему сборнику, о загубленных судьбах, но, следует подчеркнуть, - не душах, из того, ушедшего 20-го века, века сумбурного, яростного, страшного, о котором вроде бы так много и нередко красочно, высокохудожественно уже произнесено, но оказывается ещё и ещё хочется и нужно говорить. Потому что век тот прошёлся железом войн и ненависти по судьбам миллионов людей, и судьба каждого из них - отдельная и уникальная история, схожая и не схожая с миллионами других. Один из героев её после пыток, многих лет страданий в неволе ослеп, но сокровенно и уверенно говорит в своём послании потомкам, нам всем: «Хотя без глаза я остался, и второй не полностью восстановился, но я зрячий теперь настолько, что вижу сердцем жизнь человеческую далеко-далеко наперёд. И вижу я там впереди разумное, благородное человечество при человеколюбивом строе всемирном. Верьте: человек победит в себе зверя...»
Маленькие повести «Солнце всегда взойдёт», «Над вечным покоем» и рассказ «Смерть - копейка» представляют единое целое, трилогию о детстве, отрочестве, юности. Первая повесть состоит из новелл; они о многоцветном, ярком, непоседливом мире детства. Карусель событий, происшествий. Смех и слёзы, солнце и тучи, друзья и недруги - и ещё много чего уместилось на нескольких десятках страниц. Но рельефно и ёмко прописанное действие не заслонило собою главное - подспудное, но подвергаемое разным испытаниям, даже опасностям созревание, развитие души мальчика Серёжи. Воистину: все мы родом из детства! Вручая А. Донских национальную премию им. В. Распутина государственный и общественный деятель, президент Российского книжного союза С.В. Степашин, в своём выступлении отметил: «Книгу Александра Донских «Солнце всегда взойдёт» составляют великолепные рассказы и удивительная повесть о детстве. Я с большим удовольствием её прочитал и всем советую. Она о том, сколько страданий мы, взрослые, вольно или невольно, можем приносить нашим детям, как они за нас переживают, как важно сберечь душу ребёнка…» Повесть «Над вечным покоем» о становлении личности. И снова многокрасочная чреда событий, происшествий, в которые вольно или невольно втянут герой. Он, отрок, юноша, хочет быть взрослым, самостоятельным, хочет жить по своим правилам. Но жизнь зачастую коварна и немилосердна. Юноша ринулся в неё, точно в омут, и, как говорят взрослые, - пан или пропал. Рассказ «Смерть - копейка» - о юности, первые, самые уязвимые поры которой пришлись на армию - среду во многих своих проявлениях предельно прямолинейную, жёсткую. Внезапные вопросы о жизни и смерти, о нравственном выборе молодого человека, попавшего в драматические жизненные обстоятельства, сотрясают внутреннюю, ещё в чём-то детскую гармонию героя рассказа - солдата-новобранца.
Автора волнует тема возвращения к своим истокам, своим корням, самому себе, как и волнует это главного героя повести «Мальтинские мадонны» - успешного мужчины-горожанина, что говорится, состоящего сплошь из достоинств, которые по праву отмечены окружающими. Но почему-то при этом главный герой вовсе не ощущает себя счастливым и живущим в гармонии с самим собой. И дело тут даже не в незадавшейся семейной жизни и отсутствии любимой женщины. Ведь потому-то семья и любовь не состоялись, что главный герой живет в разладе с самим собой. И вроде бы уже даже примирился с этим разладом, как данностью жизни. Но не тут-то было! Истоки, сибирская глухоманная деревня Мальта (с ударением на последний слог в отличие от экзотического острова) вдруг властно позвали к себе своего сына. Позвали и вернули ему исконность души, ведь в финале повести, когда герой обретает самого себя, настоящего, то даже расставание с женщиной, которая могла бы стать его судьбой, вовсе не ломает его. А напротив – дает уверенность в том, что счастье на земле возможно и даже обязательно.
Повествование из неоконченного романа «Мы на лодочке катались, золотистой, золотой...» будет прочитано как красивая лирическая история любви, которая могла состояться, но не состоялась, но читатель, несомненно, будет благодарен писателю за уверенность, что такая любовь возможна в принципе. Как возможны и необходимы каждому из нас заветные места, где любая женщина, будь она тебе мать или просто понравившаяся девушка, поневоле обретает черты евангельской красоты и гармонии.
Характер главного героя Ивана Сухотина из рассказа «Человек с горы» далеко не прост, как это казалось новопашенцам, заставляет и пожалеть Ивана Степановича, и полюбить, и рассердиться на него. Вынужденный за свою честность, смелость, за любовь к земле не раз пострадать, не терпевший и малейшей несправедливости, говоривший правду в лицо и местному, и приезжему начальству, старик оценен односельчанами только в день своей смерти, когда то один, то другой новопашенец как будто внезапно почувствовали, что хоронят, теряют частицу и своей жизни, своей души, лучших своих качеств, до этого дня закрытой даже от самих себя.
Рассказ «В дороге», следует отметить, нравился Валентину Распутину. В одном из своих выступлений он высказался об этом тогда недавно вышедшем в московском журнале произведении: «- Приехал один герой впервые в своей жизни в глухое таёжное село и таких там лю¬дей увидел, таких людей, что и сам захотел стать таким же и жить там. Очень хороший рассказ…»
Примечательны и, по-хорошему, поучительны рассказы «Благоwest» и «Поживём по-родственному», освещающие сумерки и зигзаги российской жизни и судьбы в непростых, но колоритных 90-х годах.
Ни одно из произведений книги не оставит читателя равнодушным, потому что переживания при прочтении подталкивают к желанию помочь многим из героев, но - у них своя судьба, свои пути-дороги. Однако за читателем остаётся не менее важная задача - увидеть сердцем «жизнь человеческую далеко-далеко наперёд». Надеемся, читатель будет благодарен автору за чистую и лексически богатую русскую речь, за возможность, читая прозу, чувствовать и переживать, находить в произведениях ответы на свои, задаваемые себе, вопросы, за способность соглашаться или не соглашаться с ним, автором, а значит, жить, любить и верить. Как и в самой жизни, в произведении могут быть - и должны быть! - понятия, порой взаимоисключающие друг друга и тем самым помогающие автору показать противоречивость и трагизм жизни. В эти сложнейшие коллизии современной российской действительности автор повестей и рассказов не только заглядывает, как в глубокий колодец или пропасть, но пытается понять - куда движется Россия, что ждёт её?