Возвращение - Елена Александровна Катишонок Страница 52

вполне возможно, что раньше Лидия представила себя на минуту воспитательницей в белом халате в атмосфере детского сада, среди стука посуды, ребячьих голосов, душного запаха молочного супа, разбросанных игрушек… Она в несколько минут прожила эту мнимую жизнь и, подняв воротник, легко и решительно вышла из неё, оставив за дверью дочку, стоявшую у кабинета заведующей.

И было путешествие вдвоём — удивительное, многообещающее.

После седьмого класса мама устроила её на работу в своё КБ: «Нечего балду гонять!» Работа была самая настоящая, дважды в неделю Вероника Подгурская получала в кассе зарплату. Должность официально называлась «помощник делопроизводителя», что мать объяснила проще: «стой здесь, иди туда». Ника сортировала почту, разносила конверты по этажам, заваривала чай, при необходимости замещала курьера, бегала в магазин за папиросами и выполняла строгий наказ не попадаться начальнику на глаза. Что не составляло труда — тот сидел в кабинете за дверью, обитой пухлой кожей. Иногда мать просила подержать дверь, чтобы не расплескался чай на подносе, и Ника видела сидевшего за письменным столом толстого дядьку. Лоб тяжёлой кручей нависал над веками, под глазами набухли мешки; гладко выбритое лицо стекало на воротник тяжёлыми складками. Он брал стакан, и Ника тихо закрывала дверь.

…Как удивительно скорость воспоминаний соотносится с реальным временем: в какие-то двадцать истекших минут улеглись события нескольких лет.

Бокалы?! Проверила сумку: целёхоньки.

Обязанности помощника делопроизводителя кончились десятого августа а на следующий день они с мамой сели в поезд.

Отец (в то время числившийся в этом качестве) скептически поднял брови: «Куда, интересно?» Ходил, приговаривая: «Одесса-мама, Ростов-папа». Ростов не входил в планы путешествия — маме хотелось на Чёрное море, в Одессу.

— Кому Ужгород, кому Одесса…

— У меня работа!

— А у меня с Вероникой отпуск. Имеет право ребёнок отдохнуть, если всё лето вкалывал?

— Во-первых, её можно отправить в лагерь…

— …ага, к шапочному разбору, в середине августа…

— …во-вторых — и не перебивай, пожалуйста, — во-вторых, почему Одесса? Не Москва, не Ленинград…

— Потому что ни в Москве ни в Ленинграде нет южного тепла. Моря тоже нет.

— Море здесь, практически за углом…

— И юг тоже?.. Прямо за углом?

— А ребёнок? — отец кивнул на Алика. — С кем его?

Мать изумлённо подняла глаза:

— С тобой. Отец ты или не отец? Сколько он тебя видит?.. И не морочь мне голову, Серёжа, дай спокойно собраться.

— Но если меня пошлют в командировку?

— …то ты пошлёшь их!..

— Я серьёзно. Ты отдаёшь себе отчёт, что…

— Пошлют кого-то другого.

Диалог, длинный и внешне спокойный, вёлся не в кабинете, а в большой комнате, где по капризу памяти сейчас оказалась Ника, застывшая над раскрытой сумкой во франкфуртском отеле. Память обладает другим исчислением времени, в соответствии с законами которого сжимает и растягивает минувшее от крохотного снимка в паспорте до многоцветного подробного сериала. Разговор вёлся спокойно, но дети чувствовали мощное внутреннее напряжение, как рептилии чувствуют сейсмическую активность.

Много позднее Вероника поняла, что прекрасно выдержанное спокойствие — это бунт Лидии против частых отъездов мужа. Держалась она артистично; но почему так тревожно посматривал на неё сынишка, ведь он оставался с любимым папой, а море, пусть и не Чёрное, действительно близко.

В разное время память крутит перед внутренним взглядом калейдоскоп, и всякий раз из лоскутков старья, обрывков писем, интонаций, реплик и разбитых черепков складывается картинка, не похожая на предыдущую. В той, предыдущей, не было слышно досады или отчаяния — они прятались за ровным голосом.

Алик остался с папой. Ну и пусть его не берут в Одессу, зато его ждёт «настоящая мужская жизнь», как обещал отец.

Ника чуть не прыгала от счастья: мама хотела, чтобы она, её дочка, отдохнула на Чёрном море. Растрогало слово «ребёнок», хотя Ника давно считала себя взрослой, вот ведь и работала по-настоящему. Пришлось удлинить прошлогодний сарафанчик.

День ожидания, день любви и нежности. День под названием Мама.

Спала она безмятежно и крепко.

В поезде Ника ехала впервые (дачная электричка не в счёт), и поезд поглотил её полностью клацающим словом «плацкарта», откидывающимся столиком и сеткой на стене, куда можно положить книжку или кофточку. На окне трепыхались уютные занавески, в изголовье включался овальный фонарик. Сиденья поднимались, как крышка сундука, что нравилось тётке в тесном цветастом платье: она шумно погрузила в желудок сиденья два массивных чемодана, захлопнула крышку и села сверху, поставив локти на столик, а через минуту, спохватившись, повторила всю процедуру, чтобы достать из чемодана (клац-клац, плац-карта, клац-карта) необходимые вещи, последние клац-клац чемоданного замка. Рядом с тёткой сидел мальчик лет шести с плиткой шоколада, от которой он откусывал и медленно жевал, шумно втягивая вязкие шоколадные слюни. Когда тётка ныряла в недра сиденья, мальчик терпеливо стоял рядом.

Город махал вслед поезду развешанным на верёвках бельём. Трепетали флаги простыней, махали рукавами рубашки, праздничными шарами надувались наволочки. Город остался стоять, словно был одним длинным перроном, специально построенным для того, чтобы от него оттолкнулся поезд. Он двинулся медленно, нерешительно, как человек собравшийся уходить, мешкает у двери и хлопает себя по карманам, не забыл ли что-то важное.

Тётка-попутчица энергично протопала по проходу и вернулась уже не в платье, а в пёстром ситцевом халате. Согнала жующего мальчика, снова откинула крышку, но в этот раз извлекла авоську, полную разной снеди. На расстеленной газете появился румяный, несмотря на некоторую ущербность формы, пирог, из которого вываливалась капуста, банка с огурцами — воздух пронзил острый уксусный дух, — оладьи, ливерная колбаса, подтаявшая пачка масла, свежий батон…

— Я кому говорила, не ешь сладости! Горе ты моё…

Тётка послюнила платок и ловко, привычно стала стирать шоколадные потёки с лица мальчика; тот так же привычно, как делал бы всякий ребёнок, уворачивался. Добившись чистоты, тётка сунула ему кусок пирога. Вдавила в ломтик хлеба ливерную колбасу цементного цвета и вдруг спохватилась:

— Ох, что ж это я! Захлопоталась… Угощайтесь, не стесняйтесь; у меня всё своё, домашнее. Давайте знакомиться, ехать-то долго не ближний свет. Антонина я. Вы берите, не стесняйтесь. Вот огурчики, сама закатывала.

Не дожидаясь ответа, повернулась к мальчику: теперь у него были заняты обе руки, и он по очереди откусывал то от пирога, то от шоколадки.

— Ты что букой сидишь? А ну, скажи тёте, как тебя зовут?

Тот продолжал молча жевать.

— Эдик он, — горделиво пояснила тётка за него, — младший наш. Вот к бабе с дедом едем. К свекрухе моей, — прибавила доверительно. — Вы тоже в отпуск едете?

— Не совсем: у меня творческая командировка, — улыбнулась мама.

Ника изумилась не меньше тётки.

— Вот оно как, —