Возвращение Синей Бороды - Виктор Олегович Пелевин Страница 50

Простите, но это какой-то позор.

У Голгофского, однако, хватает вкуса и такта не закончить на этой сомнительной ноте – и напоследок он пытается поговорить с читателем о другом.

«Если на прошлой итерации карго-дискурса нас оскорбляли покрышки на соломенном крыле, то ныне до слез ранит их отсутствие… Вот как неустойчив человеческий ум. Им крайне просто манипулировать – и делать это могут даже идиоты. Поэтому важно замечать подобные психические атаки, а в интернете, особенно во время скроллинга дум, они случаются до нескольких раз в секунду…»

Наш автор все еще делает вид, что рекламный щит «Michelin» действительно стоит на подмосковной обочине, и задает себе вопрос – каким образом картинка, придуманная во время трансатлантического перелета, могла всплыть в информационном поле?

Давайте поиграем в эту игру вместе с ним. Конечно, самое простое объяснение на поверхности: боевой ИИ запомнил запрос, обучился – и произвел соответствующий продукт, отскочивший в конце концов назад к первоисточнику.

Но это маловероятно даже в игровой реальности.

Голгофский больше не думает про тролль-симулякры ЦРУ. Он вспоминает морфический резонанс. И здесь его настигает главный инсайт этой длинной бестолковой книги.

Дело в том, пишет он, что реальность вовсе не там, куда мы смотрим. Она не там, где брешут сетевые втиратели, философствуют витии, горят нефтебазы, рушатся дома, лопаются биржи, и наши судьбы кажутся отдельными друг от друга кошмарами, иезуитски переплетенными друг с другом.

Реальность там, откуда мы глядим. А там между всеми нами нет и никогда не было никакой разницы.

Там, куда мы смотрим, мы все рано или поздно поубиваем друг друга или просто сдохнем. Там, откуда мы глядим, никто и никогда не рождался и не умирал.

Мы – это одно (только, добавил бы Аукцыон, это не мы). Поэтому по большому счету мы не можем причинить страдание другому. Мы можем причинить его только себе.

Как перерождался Дхаммаруван (вернее, начитанная им в пятом веке сутра), так перерождается любое сказанное слово – и даже невысказанная мысль. Именно поэтому все, что мы делаем, говорим и думаем, так или иначе отражается на судьбах мироздания, и мы должны быть мудры как змии и кротки как голуби даже наедине с собой… По этой же причине праведник, просто молясь в своей келье, помогает всем людям – даже если никого ничему не учит.

«Каждый из нас был Жилем де Рэ, Тиберием и хуже. Но каждый из нас точно так же был монахом Дхаммаруваном, другом Моисея, учеником Христа, спутником Пророка. Тот же самый ум, который прямо сейчас освещает эти строчки, был всем этим – и остался ничем: мы никогда не сможем поймать его и сказать, что он такое. Поэтому, хоть «тебя» никогда не было и нет, все, что случилось на земле, произошло лично с тобой…

«Прошлое – это просто библиотека форм, из которой мы можем взять на время любую книгу. Мы можем даже написать новую. Это, собственно говоря, и есть то, чем мы заняты, хотим мы или нет…»

Ну да, да, Константин Параклетович, знаем. Каждый из нас – писатель, сочиняющий роман о себе. Задача автора в том, чтобы спасти героя, потому что герой – это он сам. Слышали много раз.

Но возможно ли такое в действительности?

«Вот ты ходишь по коридору, бедняга, – пишет Голгофский, – и бубнишь, что пора спасать своего персонажа. Но что это значит? И как это сделать, не починив всю реальность? Ведь герой – просто часть мира, а мир летит к черту, и мы вместе с ним…

«Спасти планету невозможно – она обречена, и науке уже известны сроки. Мало того, Вселенная увлекается аутофагией (чтобы не сказать – откровенным вампиризмом), и все мы – просто еда для тех, кто быстрее и злее. Вдобавок нас уже кидали столько раз, что теперь мы яростно гребем от любых спасателей, как только слышим их шарманку…»

Все так. Выхода действительно нет.

«И вдруг… Бац – и внезапно, без всякой подготовительной мысли, ты замечаешь, что стоишь под волшебным фонарем. Сквозь тебя и все остальное льется невидимый свет. Спокойный, вечный. Он был здесь до Большого Хлопка и останется после Большого Чпока. Точнее, не «до» и не «после» (физик обидится, и будет прав), не «рядом» и не «вместо». И даже не «сквозь», как ты сначала подумал. Подходящего предлога в нашем языке нет…

«Этот свет за пределами всего, что можно знать или не знать. Нельзя даже сказать, что он «есть» в обычном смысле. Он совершенно не затронут появлением и исчезновением т. н. «мироздания» (не говоря уже о «тебе»), и рассуждать о «твоих» взаимоотношениях с его источником (чем немедленно начинает заниматься любой философ) – это невероятно пошло и смешно, и означает одно: ты так ничего и не понял.

И что?

Да ничего. Ты просто идешь дальше по коридору, улыбаясь и кивая головой.

Герой уже спасен. И весь мир тоже…»

Приложение 1

Пирамида Авраама

Повесть «Пирамида Авраама» создана Голгофским в Реховоте приблизительно в то же время, когда писалось его философское эссе об онтологии, вошедшее в гиперроман «Возвращение Синей Бороды».

Это заметно по многим параллелям: в повести и эссе упоминаются французские экзистенциалисты, трилакшана (тройная буддистская печать непостоянства, страдания и безличности) и, самое главное, мы понимаем, откуда в романе возник Джин Уайлдер (одно из немногих светлых присутствий в этом безрадостном тексте).

Все это на поверхности. Но есть тут и глубокие подсознательные течения, позволяющие понять нутро нашего автора до конца.

Наведем же на них увеличительное стекло.

Голгофский в это время живет в Реховоте в качестве командировочного ЦРУ. Его окружают израильские интеллектуалы и ученые – приветливая, гостеприимная, но все-таки видящая в нем чужака среда.

Одна из тем «Пирамиды Авраама» – это столкновение иудейской и египетской древности. Попытаемся понять, почему Голгофский (вероятнее всего, непроизвольно) прибегает к этому приему.

Голгофский не антисемит – он англофоб (в том смысле, что на антисемитизм у него не остается свободных душевных сил). Тем не менее, он воспринимает повседневное давление могучей, победительной, но чуждой ему духовной культуры как своего рода агрессию – и инстинктивно ищет «крышу», создавая, по русскому обычаю, систему сдержек и противовесов, позволяющих сохранить хоть какое-то душевное равновесие.

Одним из таких противовесов становится примитивно понятый буддизм. Но этого, видимо, недостаточно – и Голгофский бессознательно вызывает темную тень Древнего Египта. Оказавшись под его магической защитой, наш автор, конечно же, отождествляется с древним грабителем могил, а не с наивным мечтателем Авраамом.

Авраам здесь – фигура двоякая.

С одной стороны, это реальный Авраам Маслоу, создатель учения (вернее, социологического мема) об иерархии человеческих потребностей, их «пирамиде». Мем раскрыт в тексте, поэтому не будем повторяться (желающие углубиться