За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин Страница 5

Упоминание про дядю Искандера моментально выветрило из меня последние остаточки обиды. А тут еще жинги, привстав, крепко расцеловала в обе щеки, и хотя спина горела огнем, я как бы напрочь забыл, отчего в ней такое жжение: стало жалко жинги, которая мучится, ждет весточки с фронта, а ее нет и нет… И успокоил я ее:

— Не беспокойся, жинги, я не злопамятный. С этой самой минуты я уже не помню, как ты меня лупцевала. И никому, даже маме, не пожалуюсь… Сам на битье напросился.

— Да, да… Знаешь, Равиль…

Она что-то хотела сказать, но замолчала на полуслове, как бы размышляя, так ли начала… А я, желая еще больше утешить ее, бодро вымолвил:

— Наш Искандер-абый не пропадет, не из таких… Приедет с фронта с кучей орденов!

— Дай-то бог, — вздохнула жинги, задумчиво гладя меня по щеке. И, помолчав еще немного, сказала: — Равиль, когда ты бегал с мальчишками, твоя учительница Мадина заходила. Справлялась, почему в школу не пришел…

— Да-а?! И как же ты ей объяснила, жинги?

— Не торопись. Тебе надо хорошенько понять… Я ей, конечно, ответила, что ты сам не захотел пойти в школу, сам не хочешь учиться… пока не хочешь.

— Жи-инги! Почему «сам», почему ты так ответила? Тебе-то известно, что я хочу учиться…

— Ну вот — снова-заново! Как надо было, Равиль, так и ответила… Иль ты еще не понял, какое время… что и без твоей учебы дел по горло! С завтрашнего дня я выхожу работать не по нарядам, а завхозом. С утра до вечера придется пропадать в амбаре, в конторе, буду ездить в райцентр… На кого дом и скотину оставить? Ваша корова, между прочим, тоже на дворе. И овцы… Придется тебе стараться, Равиль. И картошку к вечеру не забывай чистить, ведь ешь-то не меньше меня… Вон какой: не ягненочек — барашек!

Она шутливо пощекотала меня. Посмеявшись, мягким, вкрадчивым голосом продолжила свое:

— Лучше будет, если мне не придется повторять одно и то же… Зачем нам ссориться, правда? Твоя учительница Мадина сказала, что хочет тебя повидать, снова поэтому зайдет к нам. Смотри же, сумей ответить ей, как надо! Она спросит — а ты сам ей вопрос: «А зачем мою маму послали рыть окопы? Не посылали б, и я школу не оставил бы!» И, главное, не бойся, как бы кто потом ни пугал: ты несовершеннолетний, ничего тебе не сделают. Лишь не проговорись, что это я тебя научила… Слышишь?

У меня язык не повернулся выговорить: «Слышу…» Как же можно согласиться на такое?

Жинги спросила более грозно:

— Слышишь?! — И добавила, твердо, раздельно произнося каждое слово: — Проболтаешься — на милость не надейся. Отделаю похлеще, чем сегодня. На этот раз мокрого места даже не останется!

Не знаю, умышленно или так, к слову, упомянула она про «мокрое место», но меня это ожгло стыдом: ведь видела мои брюки, расползшуюся лужицу на полу… Прошептал я, желая одного, чтоб скорее закончился тяжелый разговор:

— Да…

— Ну-ка, повтори, как станешь отвечать учительнице!

Что было делать — повторил…

— То-то, — сердито и устало промолвила жинги. — Запомни!

И, отвернувшись к стене, тут же уснула. Я слышал ее сонное посапывание, а сам долго-долго лежал с открытыми глазами. Было о чем подумать.

Я не один…

Разбудила жинги меня чуть свет. Я глаз никак не мог разлепить, а она, лежа рядом, перечисляла, что мне придется делать сегодня. Это вымоешь, то почистишь, там отскоблишь, здесь подметешь… Так рассчитала-распланировала день, что впрямь какая уж школа — поиграть часок-другой на улице времени не останется!

Но жинги, как бы спохватившись, что мне на самом деле будет скучно без улицы, нашла и за воротами занятие. Да такое, что лучше б носа из дома не высовывать! Велела она подкараулить подводы колхозных кормовозов и надергать побольше сена…

Иди воруй! Вот на что она толкала меня. А как решиться? И страшно и совестно. Мама внушала мне: «За все, сынок, можно простить, но если возьмешь чужое, узнаю, что ты нечист на руку, не приходи домой, не называй меня своей матерью. От позора, что сын ворует, я умру…» И когда, бывало, дедушка Хабир, охранявший колхозную бахчу, отправлялся с поля на обед, а ребята стаей набрасывались на грядки с огурцами, я, стыдясь за них, убегал прочь. Случалось, что мальчишки, расправившись с добычей, шли к шалашу, просили дедушку Хабира, чтоб тот дал им чего-нибудь сам, но он живо прогонял их: «Цыц, лупоглазые! Неужто не хватило наворованного?! Вот я вас…» А меня, увидев, зазывал к себе: «Заходи, парень, угощу тебя за твою самостоятельность… Ешь, сколько влезет, не стесняйся!»

Ни одной вишенки не сорвал я летом с деревьев, растущих у самого забора в саду тети Файрузы, что живет всего через два дома от нас. Все приятели рвали, посмеиваясь над моей глупой честностью, а я не мог… Правда, потом тетя Файруза принесла нам с мамой полную кастрюлю темно-красных, брызжущих ярким соком вкусных ягод, словно догадавшись, как я хотел их попробовать, но не смел тронуть самовольно… Получай, мол, в награду!

А сегодня должен буду воровать сено, и на одной из подвод возчиком она, тетя Файруза… Увидит — что скажу, как оправдаюсь?

И не отказаться: жинги не просила — говорила, как приказывала. Ослушаешься — быть битому… А бьет она, знаю теперь, без жалости.

И-ex, мама, мама!.. Как же ты могла оставить меня у такой свирепой женщины? Или, как я, тоже не видела, что у красивой, воркующей птички коготки ястреба? Но, наверно, догадывалась, если при мне просила председателя присмотреть, как я буду жить у жинги… Однако живу — и никому дела нет, что со мной…

Так, горько размышляя о выпавшем на мою долю испытании, управлялся я по хозяйству. Слезы навернулись на глаза, когда увидел, как пробежал мимо окна в школу Фарзетдин. Вывернувшись из-за угла, его догнал Минниахмет и, балуясь, ударил сумкой по спине… Счастливчики!

Взяв веревку, я поплелся к околице, туда, где дорога, вырываясь из оврага, круто поднимается в гору. Самое удобное, по словам жинги, место, где можно незаметно надергать с возов сена…

— Сначала надергаешь, — учила жинги, — а как отъедут они — быстренько соберешь, свяжешь и — тащи домой. Кто увидит, подумает: возчики растеряли, а умный мальчик подобрал! Нам же каждый сенной клок дорог: вон как на дворе мычат-блеют!..

Послушать ее — все легко и просто…

Но тянутся, тянутся мимо возы, а я, спрятав веревку за