Вижу сердцем - Александр Сергеевич Донских Страница 5
- Доступен ознакомительный фрагмент
- Категория: Проза / Русская классическая проза
- Автор: Александр Сергеевич Донских
- Страниц: 23
- Добавлено: 2025-09-10 23:26:54
- Купить книгу
Внимание! Книга может содержать контент только для совершеннолетних. Для несовершеннолетних просмотр данного контента СТРОГО ЗАПРЕЩЕН! Если в книге присутствует наличие пропаганды ЛГБТ и другого, запрещенного контента - просьба написать на почту pbn.book@yandex.ru для удаления материала
Вижу сердцем - Александр Сергеевич Донских краткое содержание
Прочтите описание перед тем, как прочитать онлайн книгу «Вижу сердцем - Александр Сергеевич Донских» бесплатно полную версию:Одиннадцать историй о жизни не простой, но яркой, в развитии. История страны – 20 – 21 вв. Трагедии, духовные поиски, радости, горести, озарения, провалы, война, мир, семейное счастье, разбитое счастье и т.д. Содержит нецензурную брань.
Вижу сердцем - Александр Сергеевич Донских читать онлайн бесплатно
Скотом он называл людей, которых незаконно арестовал. А «забой» – это повальные, и днём и ночью, убийства, которые он сам же и осуществлял.
Помню и ответ из Иркутска: «Вам послали приговор по тройке на 326 человек по первой категории, приводите их в жизнь – вот вам некоторая разгрузка». «Приводить в жизнь» – значит, убивать. То есть забивать и забивать скот, чего там раздумывать! «Приводить в жизнь» – во измыслили!
Но убить-то ладно: убил – и человек отмучился. Правильно? А то, что творили эти курвы-курвицы с человеком перед его «забоем», – вот ужас, вот изуверство, вот непостижимость, если думаешь и знаешь, что такие же, как ты, двуногие существа сие совершали.
Я присутствовал на допросах: большей частью вёл протоколы, иногда заводил и уводил жертв. Курва этот, если жертва упорствовала, отказывалась подписать протокол, как поступал: склонится к человеку, улыбнётся ему, что-то этак ласково да вкрадчиво скажет как бы на ушко и внезапно стрелой-острогой воткнёт ему в глаза два вилкой растопыренных пальца. Взрёв, стоны, обмороки, припадки, рвота, кровища, мочой и калом разило. А то и – вытекший глаз. А то и – оба вытекут, искровенятся на пол, с пылью смешаются. Мне становилось муторно и мерзко, меня, как двумя руками, душили и страх, и ненависть. Потом человека волокли во двор в сарай, бросали на земляной пол, а март на северах ещё зима, морозюки зачастую сорокаградусные жали. Если один глаз вытек – перевязывали чем попадя. Если оба вытекли – пристреливали жертву, и протокол оформляли: мол, «при попытке к бегству».
Снова – ясное дело, живого – волокли на допрос, снова Курва улыбался, снова – вилкой. И человек, если не сходил с ума или, понятно, не умирал, подписывал всё, что ни подсунут. Да, люди сходили с ума, вешались на шнурках или разорванных кальсонах, гвоздём рвали себе грудную клетку, чтобы сердце убить. А один, на моих глазах, с разбегу головой в торчащий в стене костыль впоролся. Только бы не к Курве!
После десятого – или какого – допроса мне уже невмочь было, край моей душе пришёл. Что там! – свет не мил стал, жить не хотелось. Попросил начальство: ослобоните, товарищ командир. «Цыц, гнида!» Вечером забрался я на чердак моего дома, намотал на стропилину верёвку, оттолкнул носочком сапога табуретку, ан верёвка, сука, оказалась гнилой! Провалялся я до утра на чердаке. Уж не помню, как выполз наружу, как явился в управу, как сел за стол с писчими принадлежностями, как и когда ввели новую жертву, как и когда появился Курва, но ясно помню, как Курва с ласковой улыбоночкой склоняется над жертвой, а жертва-то – кто? А жертва – Машка Степнова. Пацанкой знал её: по соседству мы жили. Шустрой выросла девахой, языкастой, комсомолией на прииске Горбатом заправляла, недавно замуж вышла, счастливая ходила, чуть не вприпрыжку, живот уж обозначился. Видать, где-то чего-то брякнула, глупенькая, ну, вот и сцапали её.
Понял я: и ей – вилкой в глаза. И только Курва приподнял свою руку, и только за своей спиной стал растопыривать и напрягать пальцы, и только чего-то стал нашёптывать Машке на ушко, как я – уж и не помню как – схватил его за руку:
– Товарищ старший лейтенант, брюхатая она. Помилосердствуйте.
– Помилосердствуйте? – с протяжкой переспросил он и ласково улыбнулся мне в глаза. – Какие мы тут все старорежимно культурные… затаились. Уведите Степнову! – скомандовал он своему подручному. – Ну, а ты, милосердная душа, садись на её место, – с притворным лакейским поклоном указал он мне на табуретку широким жестом руки. – Милости прошу, господин… Как вас?
Опустился я на табуретку; понял: хотел смерти – получишь.
– На какую разведку работаешь, гнида? – спросил Курва.
– На английскую, – с ходу ответил я.
У Курвы аж пасть раззявилась. Оторопел, лупит на меня буркалами. Очухался – улыбочкой одарил. Подошёл ко мне, склонился к уху, шепнул:
– А на японскую не работаешь, падаль?
И – вилкой в глаза саданул. Со всех сил, наверное, на какие способен был.
Вы, дорогие соотечественники мои, конечно же, знаете, что такое боль. Но как, как мне описать, что я испытал, – не знаю. Невозможно, думаю, обрисовать то, что за пределами человеческих ощущений. Наверное, нет таких слов ни в русском языке, ни у человечества всего. А может, и есть, но, однако, подыскивать и напрягаться не буду, чтобы вы не подумали, что жалоблюсь я перед вами. Мне, поймите, не пожалобиться надо, а чтоб правду вы знали, чтоб ясными глазами смотрели в жизнь.
У Курвы, похоже, были заостренные пилкой толстые ногти (а может, и когти), наторелые, крепкие пальцы, – он мне в клочья разорвал веки. Но сквозь кровь я чего-то разглядел, значит, глаза ещё целы: наверно, я изловчился их закрыть.
– На японскую не успел, – смог ответить я.
А может, и не ответил вовсе ничего, не смог ворочать ни языком, ни мозгами, а только мне померещилось, что я могу. Могу! Что я могу оставаться человеком. Что я могу сопротивляться и этому эсэсовскому подонку, и самой Судьбе со всеми её и чертями, и богами. Кто знает!
Снова – вилка.
Я упал. Ни сознания, ни жизни: ничего не чуял, не видел, не слышал. Предел всему во мне и всему сущему. Если бы осознавал что-либо, то порадовался бы: сдох, наконец-то, сдох, и, как говорится, слава Тебе Господи, что и про меня, грешного, не забыл.
Но я не сдох, как вы понимаете. Очнулся. В тепле нахожусь. Чую, рядом шевелится что-то живое, человечье. На лицо моё намотана повязка, трогаю – она кроваво жухлая, как запечённая буханка хлеба. Я её мало-помалу, полегонечку отлепил, отодрал. Понял: один глаз вытек, другой малёхо зрит. Вокруг в плотном месиве тел шевелятся, стонут, вскрикивают, тяжко дышат и вздыхают. Народ вповалку лежит на полу и по нарам.
После, уже у другого следователя (Курва отбыл в Иркутск, и я слышал, что его повысили в
Жалоба
Напишите нам, и мы в срочном порядке примем меры.
«Вижу сердцем» - короткий, но ёмкий рассказ, давший название всему сборнику, о загубленных судьбах, но, следует подчеркнуть, - не душах, из того, ушедшего 20-го века, века сумбурного, яростного, страшного, о котором вроде бы так много и нередко красочно, высокохудожественно уже произнесено, но оказывается ещё и ещё хочется и нужно говорить. Потому что век тот прошёлся железом войн и ненависти по судьбам миллионов людей, и судьба каждого из них - отдельная и уникальная история, схожая и не схожая с миллионами других. Один из героев её после пыток, многих лет страданий в неволе ослеп, но сокровенно и уверенно говорит в своём послании потомкам, нам всем: «Хотя без глаза я остался, и второй не полностью восстановился, но я зрячий теперь настолько, что вижу сердцем жизнь человеческую далеко-далеко наперёд. И вижу я там впереди разумное, благородное человечество при человеколюбивом строе всемирном. Верьте: человек победит в себе зверя...»
Маленькие повести «Солнце всегда взойдёт», «Над вечным покоем» и рассказ «Смерть - копейка» представляют единое целое, трилогию о детстве, отрочестве, юности. Первая повесть состоит из новелл; они о многоцветном, ярком, непоседливом мире детства. Карусель событий, происшествий. Смех и слёзы, солнце и тучи, друзья и недруги - и ещё много чего уместилось на нескольких десятках страниц. Но рельефно и ёмко прописанное действие не заслонило собою главное - подспудное, но подвергаемое разным испытаниям, даже опасностям созревание, развитие души мальчика Серёжи. Воистину: все мы родом из детства! Вручая А. Донских национальную премию им. В. Распутина государственный и общественный деятель, президент Российского книжного союза С.В. Степашин, в своём выступлении отметил: «Книгу Александра Донских «Солнце всегда взойдёт» составляют великолепные рассказы и удивительная повесть о детстве. Я с большим удовольствием её прочитал и всем советую. Она о том, сколько страданий мы, взрослые, вольно или невольно, можем приносить нашим детям, как они за нас переживают, как важно сберечь душу ребёнка…» Повесть «Над вечным покоем» о становлении личности. И снова многокрасочная чреда событий, происшествий, в которые вольно или невольно втянут герой. Он, отрок, юноша, хочет быть взрослым, самостоятельным, хочет жить по своим правилам. Но жизнь зачастую коварна и немилосердна. Юноша ринулся в неё, точно в омут, и, как говорят взрослые, - пан или пропал. Рассказ «Смерть - копейка» - о юности, первые, самые уязвимые поры которой пришлись на армию - среду во многих своих проявлениях предельно прямолинейную, жёсткую. Внезапные вопросы о жизни и смерти, о нравственном выборе молодого человека, попавшего в драматические жизненные обстоятельства, сотрясают внутреннюю, ещё в чём-то детскую гармонию героя рассказа - солдата-новобранца.
Автора волнует тема возвращения к своим истокам, своим корням, самому себе, как и волнует это главного героя повести «Мальтинские мадонны» - успешного мужчины-горожанина, что говорится, состоящего сплошь из достоинств, которые по праву отмечены окружающими. Но почему-то при этом главный герой вовсе не ощущает себя счастливым и живущим в гармонии с самим собой. И дело тут даже не в незадавшейся семейной жизни и отсутствии любимой женщины. Ведь потому-то семья и любовь не состоялись, что главный герой живет в разладе с самим собой. И вроде бы уже даже примирился с этим разладом, как данностью жизни. Но не тут-то было! Истоки, сибирская глухоманная деревня Мальта (с ударением на последний слог в отличие от экзотического острова) вдруг властно позвали к себе своего сына. Позвали и вернули ему исконность души, ведь в финале повести, когда герой обретает самого себя, настоящего, то даже расставание с женщиной, которая могла бы стать его судьбой, вовсе не ломает его. А напротив – дает уверенность в том, что счастье на земле возможно и даже обязательно.
Повествование из неоконченного романа «Мы на лодочке катались, золотистой, золотой...» будет прочитано как красивая лирическая история любви, которая могла состояться, но не состоялась, но читатель, несомненно, будет благодарен писателю за уверенность, что такая любовь возможна в принципе. Как возможны и необходимы каждому из нас заветные места, где любая женщина, будь она тебе мать или просто понравившаяся девушка, поневоле обретает черты евангельской красоты и гармонии.
Характер главного героя Ивана Сухотина из рассказа «Человек с горы» далеко не прост, как это казалось новопашенцам, заставляет и пожалеть Ивана Степановича, и полюбить, и рассердиться на него. Вынужденный за свою честность, смелость, за любовь к земле не раз пострадать, не терпевший и малейшей несправедливости, говоривший правду в лицо и местному, и приезжему начальству, старик оценен односельчанами только в день своей смерти, когда то один, то другой новопашенец как будто внезапно почувствовали, что хоронят, теряют частицу и своей жизни, своей души, лучших своих качеств, до этого дня закрытой даже от самих себя.
Рассказ «В дороге», следует отметить, нравился Валентину Распутину. В одном из своих выступлений он высказался об этом тогда недавно вышедшем в московском журнале произведении: «- Приехал один герой впервые в своей жизни в глухое таёжное село и таких там лю¬дей увидел, таких людей, что и сам захотел стать таким же и жить там. Очень хороший рассказ…»
Примечательны и, по-хорошему, поучительны рассказы «Благоwest» и «Поживём по-родственному», освещающие сумерки и зигзаги российской жизни и судьбы в непростых, но колоритных 90-х годах.
Ни одно из произведений книги не оставит читателя равнодушным, потому что переживания при прочтении подталкивают к желанию помочь многим из героев, но - у них своя судьба, свои пути-дороги. Однако за читателем остаётся не менее важная задача - увидеть сердцем «жизнь человеческую далеко-далеко наперёд». Надеемся, читатель будет благодарен автору за чистую и лексически богатую русскую речь, за возможность, читая прозу, чувствовать и переживать, находить в произведениях ответы на свои, задаваемые себе, вопросы, за способность соглашаться или не соглашаться с ним, автором, а значит, жить, любить и верить. Как и в самой жизни, в произведении могут быть - и должны быть! - понятия, порой взаимоисключающие друг друга и тем самым помогающие автору показать противоречивость и трагизм жизни. В эти сложнейшие коллизии современной российской действительности автор повестей и рассказов не только заглядывает, как в глубокий колодец или пропасть, но пытается понять - куда движется Россия, что ждёт её?