Еврейское счастье (сборник) - Семен Соломонович Юшкевич Страница 49

   -- Вы говорите очень громко, -- отозвалась шепотом Елена. -- Лучше переменим разговор, -- попросила она, чувствуя, что ей уже нельзя приказывать.

   -- О чем же нам говорить? -- каким-то чужим голосом спросил он. -- О чем? -- повторил он отчетливо и, неожиданно для себя, вдруг притянул ее к себе и прижался губами к ее щекам.

   -- Я люблю тебя, -- зашептал он, -- давно, давно, дорогая моя; люблю твои глаза, твои руки; люблю всю, всю.

   Елена так испугалась, что даже не вскрикнула... Лишь инстинктивно она стала сопротивляться, сильно, серьезно. Сначала ее неприятно поразил запах табака, когда он поцеловал ее в губы, и несказанно удивило прикосновение густых жестких волос его коротко подстриженной бороды. Самое же мучительное было -- стыд, и то чувство, хуже стыда, что теперь ей нельзя уже притворяться, будто она не понимает, не заметила, не почувствовала, что он делает... Она боролась молча, стараясь не обратить внимания извозчика, и защищалась мысленно такими словами: "Что вы делаете, как не стыдно! Я не хочу ни ваших поцелуев, ни объятий... Поймите, мне этого совсем не нужно. Вы ошиблись! Ваши объятия меня серьезно оскорбляют... Умоляю вас, перестаньте, я не шучу, я сопротивляюсь серьезно, клянусь вам!"

   А он все целовал, обнимал. Она бы, вероятно, закричала, если бы не стыд перед извозчиком... В один миг он уже знал всю ее, то, что она так искренно и стыдливо прятала от всех людей, кроме мужа. И мысль об этом так потрясла ее, что минутами она переставала сопротивляться. А он все обнимал и целовал, обнимал, целовал...

* * *

   В городе, как только они очутились на людной улице, она попросила его сойти. Он стал было извиняться, но сейчас же замолчал, почувствовав, что этого не нужно, и, целуя уверенно и многократно ее руку, которую она уже не отнимала, сказал:

   -- Вы правы, поезжайте с Богом одна. Я на днях заеду к вам.

   Елена даже не ответила на его слова кивком головы, и когда его высокая, страшно противная ей фигура скрылась в полутьме, она отпустила извозчика, кликнула другого и поехала домой.

   В городе было шумно и светло, призрачно красиво, как бывает в концерте или в театре, где забываешь о том, что есть небо и не приходит в голову поднять глаза вверх. Елена, сидя в дрожках, торопливо обдумывала, что с ней случилось, и удивлялась своему негодование против Глинского.

   "Почему я сержусь на него, -- говорила она себе, -- ведь, в действительности, он ни в чем не виноват передо мною... Сам он мне глубоко противен, но теперь я поняла, что точно так же поступил бы каждый мужчина на его месте. Конечно, он развратный, бесстыдный, но я ведь для него и разоделась и рада была, что нравлюсь ему, и я во сто раз преступнее, хуже и гаже Глинского, -- с ужасом подумала она. -- И странно, -- вдруг пришло ей в голову, -- что, начав с вечности и бесконечности, мучаясь от чего-то большого, непостижимого, я, хотя и невольно, кончила пошлостью и гадостью".

   ...По лестнице она поднялась быстро и легко, нетерпеливо позвонила и, угадав в передней шаги Ивана, на миг затаилась, как бы вся закрылась от него.

   Иван шумно, радостно встретил ее... Прибежали дети, весело крича: "Мама пришла", показалась горничная. Детей Елена расцеловала и тотчас пошла в гостиную. В гостиной было темно. Иван, как только они остались одни, крепко обнял ее и прижался губами к ее горевшим щекам.

   -- Ты пахнешь табаком, -- с легким отвращением, которое испытывают некурящие, удивленно сказал он.

   -- Разве? -- спросила она, тоже будто удивленная.

   "Я отлично разыгрываю удивление", -- подумала она, холодея.

   Она с тяжелым чувством обняла его и, неизвестно почему, еще раз ответила:

   -- Если ты настаиваешь, что я пахну табаком, то так, вероятно, и есть... Пойду умоюсь, и это пройдет.

   Но он не отпустил ее, пошел с ней и, обнимая и мешая ходить, как Глинский, говорил на ухо:

   -- Где ты была, почему так долго не возвращалась? -- Он поцеловал ее. -- Иногда спрашиваю себя, нужно ли, чтобы я так любил? Подожди, я обниму тебя. -- Он обнял ее. -- Вот чувствую, что я исчез, что меня нет... Я слился с тобой.

   "Как он любит меня, -- подумала она, -- а я спокойна. Мне приятно, что у него мягкая, шелковистая борода и что весь он чистый, ясный..".

   Платье уже лежало на полу, как свернутая змея. Она стояла полураздетая, что-то отвечала на слова Ивана, но в душе ощущала пустоту и чувствовала, что Глинский в чем-то испортил ее жизнь.

   Ласки Ивана не трогали ее, скорее были неприятны. Ведь Глинский так же страстно, с таким же жаром обнимал ее, целовал, и в этом, помимо своего унижения, она теперь чувствовала и унижение Ивана. В чем-то оба сравнились в ее глазах, и в чем-то стали одинаковыми, подобными, и было больно сознавать это, странно удивляло.

   Весь вечер она избегала Ивана, пряталась от него и, под разными предлогами, то сидела в детской, то с бабушкой у окна. Потом она много, до усталости, играла, стараясь ни о чем не думать, но и в музыке не нашла успокоения.

   Иван уже лежал в кровати и терпеливо ждал ее. Она легла, дала себя обнять, но была загадочно молчалива.

   Сон не приходил, хотя она и звала его. Иван лежал рядом и мирно, со счастливым лицом, спал. Она осторожно положила руку под голову и долго всматривалась в него.

   "У него широкий лоб, -- думала она, -- а у Глинского высокий... У него губы красные, но и у Глинского красные... У него такие же руки, как у Глинского. Если долго вглядываться, то перестаешь разбираться, в чем разница между Глинским и Иваном".

   Она испугалась этой мысли и, чтобы перестать думать, поцеловала его.

   "Ведь я так же легко могла поцеловать и Глинского, -- пришло ей на ум, -- и нисколько бы оттого не изменилась. Как ужасно все, что я теперь думаю", -- с отчаянием сказала она себе.