Возвращение - Елена Александровна Катишонок Страница 46

«Faster!», но Ника слышит его без всякого телефона, руки заняты — бадью нужно отвязать, тогда верёвка станет длиннее и он сможет ухватиться. Мокрый узел похож на плотно сжатый кулак и завязан намертво. Хорошо бы поддеть ножом. Алик снова кричит весело, бесшабашно, как будто они затеяли игру. Нож есть у Инки, но Инка в Аахене. Ника спускает бадью, та стремительно летит вниз, верёвка до предела натягивает ворот и рвётся. Грохот, удар.

Очнулась: убила, брат умер в колодце!.. От ударов сердца закладывало уши. Стук повторился: на улице хлопнула дверца машины.

Половина второго. Ни богу свечка ни чёрту кочерга. Почему сны страшней и ярче реальности? В далёком детстве на Второй Вагонной Ника прожила этот ужас колодца вместе с Тёмой, спасавшим Жучку. На даче колодцы были совсем другие: колонки с насосом, приводимым в движение тяжёлой металлической рукояткой — надавишь раз, другой, и вода, поперхнувшись и давясь, с плеском падает в подставленное ведро. Ни бадьи, ни верёвки. Провалиться в такой колодец нельзя, но несмотря на это, Маня не подпускала братишку к нему.

Какой абсурд — говорил из колодца по телефону, к тому же на английском. У него начал ломаться голос в четырнадцать лет, он то хрипел, то срывался на дискант, но петушиная неровность обернулась милым юношеским тенорком, который со временем от курения стал глуше. Тем не менее, по телефону голос его звучал почти как прежде — задорно, радостно. Захотелось позвонить ему прямо сейчас и рассказать о страшном сне, но взгляд на часы отрезвил: середина ночи. Завтра наговоримся. Как он несколько раз просил, когда она звонила из Нью-Йорка: «Расскажи о себе, сестрёнка!»

Слово «сестрёнка» коробило, как скрежет стекла по жести. Ника называла его братишкой только в детстве, не называть же карапуза взрослым словом «брат». Однако у писателей (если он пишет) иное чувство слова. Может, ей только мнится фальшь слова «сестрёнка»?

Не исключено, что книга уже написана, а телефонный монолог — экстракт готового текста, обкатанный в разговоре. Книгу она привезёт в Нью-Йорк… Сумел ли он в тексте избежать подводных камней, лавируя между откровенностью и умолчанием, между тем что невозможно рассказать и о чём нельзя промолчать? Говорил об афганской войне, где не был, не мог быть, но писал о ком-то другом. Творческий процесс для Вероники был тайной за семью печатями. Можно наслаждаться книгой, не зная кухни профессионального писателя, хотя это скорее больница, родильный зал, в котором осуществляется таинство — появление на свет некоего фантома, героя. Там же новорождённый обретает правдоподобность отряхивается и, вежливо выпутавшись из бережных рук сочинителя, становится на собственные ноги, чтобы поспешно ринуться в жизнь, оставив папу Карло в руках подоспевших карабинеров-читателей. Так она рисовала себе литературного героя.

И всё же представить Алика выдумывающим персонажей, строящим сюжет, интриги не получалось. Наверняка пишет о себе, а тема Афгана — выплеск его собственных комплексов. Он называл себя «слабаком», это вбил в него регулярными подначками отец. В последний раз тень этого папы Гамлета (вернее его портрета) легла на раскрытую коробку с английскими белыми туфлями, купленными к свадьбе, отчего белизна их стала сомнительной. Тень упала не только на туфли; в Мишкиных глазах появилось новое вопросительное выражение, тень сомнения.

Ника не задумывалась о национальности Сергея Михайлеца — в школьных анкетах однообразно писала: «русский». Он мог быть украинцем, русским, евреем; да кем угодно мог оказаться непонятный этот человек, однако мать назначила его евреем, а Нику антисемиткой — для Мишки. Бог не выдаст, свинья не съест; а портрету всё равно.

Для брата канувший в Ужгород был любимым папой. Возможно, повзрослев, Алик и снял его с пьедестала. Нике было проще. Собственное безотцовство служило ей защитой от предательства; брат защищён не был. Скандальный отъезд, обещание похода, непонятная, так и не расшифрованная, смерть. Что означало слово «погиб» — реальную смерть или исчезновение из их жизни? Полина в те дни находилась при матери почти неотлучно, благо в школе начались каникулы. Смерть, если она случается не на войне, не обходится без неизбежного печального ритуала, но про похороны не говорили. Странная «гибель», без подробностей и скорбного обряда. Загадочность эту Вероника додумывала в спортивном лагере, несколько раз звонила домой. Мать расспрашивала о лагере: хорошо ли кормят, с кем она подружилась… Говорила спокойно,

cловно ничего непоправимого не случилось. В Ужгород она не ездила.

Времени в лагере хватало. Смерть, настоящая или условная, требовала осмысления. Какое место папа Михайлец занимал в её жизни? Вначале — важное: Людка больше не дразнилась. Папа был настоящий, не на фотокарточке, с гирей, мировой революцией, помазком и усами; полноценная укомплектованная семья. «Интересный мужчина», соглашались подруги — не то Муза, не то Лиза. Подбрасывал ли он когда-то Нику к потолку? — Не помнила. Никогда не сажал на колени, не целовал, не читал книжек — это знала чётко. В детстве было не совсем понятно, зачем папы нужны, но не спрашивать же Людку.

Было ли его жаль? Да, как жалко любого человека, ушедшего из жизни — видя похороны, не улыбнёшься, ведь это чьё-то горе. Но потери Ника не чувствовала, потому что при жизни папы не чувствовала ни его любви, ни тепла.

После истории с шахматами и делением в столбик относилась к нему насторожённо.

Из всего связанного с Михайлецом уцелело в памяти до смешного мало, и самой загадочной вещью осталась машинка для стрижки волос, принесённая им ещё на Вторую Вагонную. Смешной инструмент, игрушка, газонокосилка в миниатюре — знай щёлкай.

…что Ника и делала в дни блаженной свободы, до эпохи детского сада — щёлкала машинкой в поисках достойного применения. Подстричь бы травку на газоне, но до травки было далеко, на газоне лежал снег. Гладкая обойная ткань интереса не представляла — диван был практически лысым, как и обе целлулоидные куклы. Не расставаясь с машинкой (ручки приятно пружинили), Ника слонялась по комнате. Нашёлся только один кандидат на стрижку: плюшевый лев, подарок маминой подруги тёти Музы. Грива, недостаточно буйная для льва, делала его похожим на собаку. Машинка ждала применения. Пришлось усадить подопытного льва на стул, с которого он то и дело валился, и кое-как укутать в полотенце.

Результат обескуражил: под кудлатой гривой на львином затылке появилась голая, как пятка, поляна грубой тёмно-серой ткани. На полу валялись и прилипали к тапкам яркие клочья былой славы льва. К счастью, хватило благоразумия — или сказалось отсутствие опыта — скосить не всю гриву. До прихода мамы Ника старательно уничтожила следы преступления: