Порох непромокаемый: Повести, рассказ. - Александр Васильевич Етоев Страница 43

Проходит месяц, нет, больше месяца, встречает меня на лестнице мой сосед и сует мне под нос газету. Сам хохочет, будто выиграл в лотерею велосипед. Я, как глянул на газетные строчки, так чуть в лестничный пролет не свалился. «Дайте мне сто сорок будильников, и я построю машину времени!» — напечатано было жирно. И под заголовком значилось: «Фельетон».

В общем, этот горе-корреспондент сделал из меня махинатора, пытающегося путем обмана выманить народные денежки.

Полгода я ничего не делал, не мог, все из рук валилось — из-за этого проклятого фельетона. Выручила меня любовь; спас я однажды женщину. Дело было летом, в июне. Работал я на донных работах, исследовал фарватер Фонтанки на наличие опасных предметов, вдруг гляжу — мамочки мои родные! — прямо у меня перед носом погружается на дно чье-то тело. Сопелкина Любовь Павловна. В тот момент я еще не знал, что это была она, узнал я об этом позже, в каюте на борту баржи, когда женщину привели в чувство и отпаивали чаем с лимоном. Но любовь пришла там, на дне, среди водорослей и пузырьков газа. Вот, подумалось мне тогда, девушка моей голубой мечты. Как она попала на дно, объяснялось довольно просто. Ехала на речном трамвайчике, на палубе, облокотившись о борт. Пассажиров рядом с ней не было, все сидели внутри, в салоне. Видит вдруг — плывет в воде кукла, и до того она похожа на ту, что когда-то у нее была в детстве... В общем, потянулась она за куклой, думала, что легко достанет, но тут суденышко качнуло волной, Любовь Павловна не удержалась и — за борт...

Любовь придала мне силы. Изобретения сыпались из меня, как горох из прохудившегося пакета. Я придумал электромагнитный гвоздь; я создал прибор для обнаружения останков мамонтов на глубине до восемнадцати метров; исследуя обычную паутину, я выяснил, как зависит от толщины шнурка количество дырочек на ботинке, и изготовил идеальный ботинок. Все это я посвящал ей, и если бы не материальные обстоятельства, не позволяющие главному изобретению моей жизни обрести реальное воплощение, я бы и машину времени посвятил ей.

О брате я позабыл начисто, думал лишь о Любови Павловне. Я водил ее по воскресеньям в кино, покупал ей шоколад и мороженое. Иногда мы заходили ко мне домой, играли в шашки, слушали патефон. Я показывал ей плоды своей изобретательской деятельности. Я краснел, когда случайно моя рука прикасалась к ее руке. Я не знал, какими словами рассказать ей про свои чувства, а если бы даже знал, умер бы, должно быть, со страху, прежде чем начать разговор.

Как-то вечером в январе, в субботу, мы сидели с Любовью Павловной у меня, пили чай с сушками и вареньем и слушали пластинку Бетховена. Вдруг в прихожей заверещал звонок. Я открыл, это был брат. Вид он имел помятый, от одежды несло болотом.

— Вот ты умный, — заявил он с порога, не обтерши ног и даже не поздоровавшись. — Так помоги мне сделать искусственную пиявку. А госпремию поделим по-братски — треть тебе, а мне что останется.

Я опешил от столь странного предложения. Поздоровался, предложил раздеться. Познакомил с Любовью Павловной, налил чаю.

Пил он жадно, сушки ел, не прожевывая, полной ложкой таскал варенье из общей вазы. Когда варенья осталось совсем на донышке, он откинулся на спинку венского стула и сказал, сложивши руки на животе:

- Ты же брат мне, мы же вместе росли. А брат брату никогда не отказывает. Помоги мне сделать искусственную пиявку.

И он принялся занудно рассказывать, что занимается научными опытами, что дома у него целый зверинец, что в зоомагазине, где работает Зойка, жена его, часть товара списывают во время приемки, пишут в накладной, что подохло животное в результате случайной смерти пр дороге из Африки, а сами животное или к себе домой, или на птичий рынок, если, к примеру, птица, — понятное дело, через подставных лиц.

Любовь Павловна тогда возьми и скажи:

— Ах, я ужас как животных люблю.

И, сконфузившись, глазки спрятала себе под ресницы.

Брат как-будто только ее заметил. Он схватил с тарелки предпоследнюю сушку и сквозь дырку посмотрел на Любовь Павловну.

— Вы не шутите? — спросил он елейным голосом.

— А в особенности рыбок и попугаев, — еще больше смущаясь, добавила Любовь Павловна.

— Ну уж этого добра у нас завались. Зойка рыбок таскает ведрами. Мы котов ими кормим и всяких там собачонок, на которых я ставлю опыты. Попугаями кормим тоже, но с пернатых какая выгода? Мяса мало, только пух и перо.

— Вы — ученый?

Моя Любовь Павловна робко посмотрела на брата.

— Есть такое, — гордо ответил брат.

— Физик? — Щеки у Любови Павловны покраснели, словно ранние помидоры. Она в упор уже смотрела на брата, не прикрываясь никакими ресницами. — На циклотроне работаете небось?

- Не скажите, моя работа ответственнее. Я же медик и по совместительству — дрессировщик.

— То есть как это? — перебил я брата. — Ладно, медик, с этим спорить не стану. Если служишь на пиявочном производстве, значит, как-то с медициной да связан. Ну а этот, то есть, как его, дрессировщик — ну а им-то когда ты успел заделаться? И что за опыты на кошках и собачонках, про которые ты только что тут рассказывал?

— Я про опыты говорить отказываюсь, потому что они секретные и никакому разглашению не подлежат. Может, я подписку давал, а подписка это дело такое. Между нами, — братец резко заозирался, будто в комнате, в шкафу или за оттоманкой, укрывается американский шпион, — они связаны с проблемой бессмертия. А дрессировщик — это так, увлечение, в свободное от опытов время. Ты же знаешь, что я с детства интересуюсь всякой мелкой хвостатой живностью. Ну и приработок — святое дело. Лишних денег никогда не бывает. Вот скажи, ты в деньгах нуждаешься? Только честно, без лукавства, как на духу. Хотя, ладно, если чай с сушками, значит, вроде бы в деньгах не нуждаешься. Или сушки только так, одна видимость? Чтобы дамочкам пускать пыль в глаза?

И вот тут меня как будто прорвало. Я ему рассказал про все — про фельетон, про машину времени, про вечнозеленый веник, даже про Любовь Павловну, как я ей не дал утонуть. И главное, конечно, про деньги, необходимые