Избранное - Петер Вереш Страница 40

и брани. И незачем его было стегать, когда он и без этого так старался стронуть телегу, так он ее тянул, что обвисшая складками кожа на его изможденном толе вся растягивалась от предельного напряжения. Почему же он так старался? Да потому, что живы в нем были и до последнего часа будут в нем жить доброжелательность и наследственный ужас перед грубым словом и перед кнутом. Только все было зря, и побои и ругань старого Мучи — силы его убывали и хватало их на путь все более и более короткий.

Две женщины нервничали, дети плакали, страшась, что вот-вот появятся русские: господи, караул, ушли последние немцы, господи, ой, господи, ай, хоть бы венгры пришли и взяли бы их с собой.

Ворчит под нос себе старый Мучи, стегает коней, а не хочет он с немцами уходить, он хочет назад, в свой комитат Бекеш; а господа офицеры и прочно господа пускай убегают хоть в тартарары, пускай утопнут в грязи; он на восток, не на запад глядит, он на родину, а не с родины идти хочет. Хотеть хочет, но верить без остатка не смеет, что власти господской конец, и боится унтера Чоки, в руках у которого вроде все еще власть, и властью этой, в отместку за нерадивую заботу о добре его и жене, возьмет да загонит в армейскую часть; и придется старику воевать либо уходить вместе с частью незнамо куда, может, в самый дальний конец Германии, потому что русские, он же сам это видит, не останавливаются и не остановятся, пока не вышибут из немца последний дух.

Самого Чоки с ними не было. Он был занят в другой деревне эвакуацией имущества призывного пункта и лишь время от времени приносился на мотоцикле, чтоб держать под присмотром спасение жены и вещей. Но теперь он не появлялся давно — он ведь тоже подчинялся приказам и, кроме эвакуации казенного хозяйства, должен был позаботиться о добавочной подводе для каждого из старших офицеров в отдельности, обеспечить их лошадьми и возницами, так как лошади сплошь и рядом выходили из строя, а возницы — ополченцы проклятые, злодеи красные — исчезали на каждом шагу, не заботясь о клади, валявшейся в дорожной грязи.

Вечерело. Кто знает, сколько раз они застревали, но здесь застряли вконец. Какой-то бешено мчавшийся грузовик задел бортом Вильму. Вильма шарахнулась, толкнула усердно тащившего Лаци, и Лаци кувырнулся в кювет. Телега, к счастью, осталась в грязи, она увязла так прочно, что даже не опрокинулась, а Лаци упал, как навозный жук, на спину, кверху ногами. Изнемогший, ослабевший до крайности, он был не в силах не только подняться, но даже перевернуться.

Старый Мучи бранился и сквернословил. На Лаци перекрутился хомут, и надо было из хомута его любым способом вызволить. Был единственный выход: перерезать постромку (хорошая постромка была, совсем новая, их в казенном хозяйстве навалом). Перерезал старик ее кое-как и Лаци помог повернуться на бок. Но на ноги поставить не смог. То ли конь раздавил, покалечил ноги, в чем не было ничего удивительного, то ли начисто обессилел, но, как его ни просили, как втроем ни пинали, не встал Лаци, не смог. Безучастно стоявшая у кювета Вильма — кювет был неглубокий и травянистый, — радуясь, что никуда не надо идти, покуда Мучи мается с Лаци, а женщины, вылезшие на другой берег кювета, причитают и сетуют, Вильма, как всякая скотина, которая ест, постоянно ест, когда стоит и находит вблизи что-нибудь съедобное, потянулась за прошлогодней травой.

Жизнь на дороге тем временем продолжалась: непрерывным потоком шли повозки, машины, все мимо и мимо и не глядя в их сторону, чтоб совесть не укоряла за то, что не помогли; а у тех, кто смотрел, душа была на запоре: не могут помочь, вот и все. У меня есть приказ, и приказ мне предписывает быть там-то и там-то, тогда и тогда — и это служило оправданием совести, когда никакого приказа не было.

И руками махали две женщины, и умоляли, и плакали — не остановился никто, не помог никто. Когда люди бегут, есть ли причина, нет ли ее бояться тех, от кого бегут, но бегущие думают, что причина есть, тогда и новозаветные и ветхозаветные заповеди о любви к ближнему — все насмарку. Не только «возлюби врага своего», но даже «возлюби ближнего своего» и «не пожелай ближнему своему…» значения не имеют.

Был поздний вечер, а они все стояли, по пояс в грязи, помехою для других, и, можно считать, им здорово повезло, что какой-нибудь десятитонный грузовик не опрокинул их вверх тормашками вовсе.

Чока не объявлялся, — господи, где же он, где?! Женщины обливались слезами и вконец задурили Мучи, требуя, чтоб шел он за помощью, чтоб привел из ближней деревни лошадь, нет, лошадей, потому что с одной лошадью не управиться.

Янош Мучи ушел — была темная ночь, — и больше его, конечно, не видели. Наткнись старик на военный дозор, он отговорился бы тем, что ищет коня для повозки господина унтера Чоки, но коня он искал, идя на восток, и уходил все дальше и дальше, чтоб как можно скорее, как можно вернее встретиться с частями советских войск.

А что стало с Лаци и его седоками?

Спустя долгое время, уже глухой ночью, Чока все-таки объявился и, выпустив мощный фонтан ругательств, так что небесам стало жарко, помчался на мотоцикле в ближайшую деревню и у крестьянина, местного старосты, настолько богатого, что уберег он своих лошадей от всех властей, от господ и от нилашистов, реквизировал с помощью пистолета двух сильных, спокойных, страшно выносливых лошадей.

— Жалко? Для нас?! — кричал Чока. — Все равно красные отберут.

И он вызволил из грязи повозку вместе со всей ее кладью. А Лаци оставил в кювете, не сказав ему на прощанье ни слова, ни единого доброго слова, плевать было Чоке на покалеченного, непригодного уж коня. Зато Вильму привязал он к задку телеги — резервная лошадь сгодится всегда. Бывалым и дальновидным солдатом был нижний чин Чока.

До рассвета барахтался в придорожной канаве Лаци. Все члены его онемели, и только лежа мог он пощипывать прошлогодний бурьян, прикусывая у самого корня, потому что внизу, в основании прошлогодних трав, попадались зеленые, чуть повкуснее, кусочки.

Позднее, от утренней резкой прохлады, озябший до самых костей, он опять попытался встать. Сухожилия у него дрожали, онемевшие ноги болели, но он все же поднялся и, кой-как подвигаясь на шаг либо два, отщипывал от прошлогодних толстых листьев кусочки чуть более свежие.

Вот так, набираясь мало-помалу сил,