Возвращение - Елена Александровна Катишонок Страница 36

Бабушка работала по-мужски — и расплатилась мучительной болезнью «по-женски».

— Мама никогда не жаловалась, — продолжала тётка, — да и никто не жаловался: некогда было, и силы берегли. Подумай: одни женщины и дети! Не только на железной дороге: немцы мосты взрывали, надо было срочно восстанавливать. Все работали через силу, на износ. …О чём ты говоришь, к врачу? Мама и не пошла бы к врачу — вши, такой стыд, и никак от них не избавиться — мыться негде. Деревенские спасибо, научили в печке мыться, мы тоже приспособились…

— ?!

— Это старинный способ, я тебе когда-нибудь расскажу. В войну баню топить ни сил ни времени нет, а печка топлена в каждой избе. Солому подстилали, можно было даже попариться. Мы узнали, что вши не только у нас… а всё равно стыдно было.

«Вера, ты не смотри, что война, девочки должны быть одеты чисто, опрятно, культурно, чтобы было любо на них смотреть и радоваться. Но разумеется, и кормить в пределах реальной возможности. Очень досадно, что ты не постаралась во время каникул создать им культурный отдых.

А мне, пока я писал, только что доставили заказное письмо, которое ты писала на почте от 17-01-42 г. Великое спасибо за заботу, получил вязаные носки, но по существу мне необходимо только 2–3 пары простых носков и один флакон одеколону, а всё остальное у меня имеется. Ну, а если и это невозможно, то как-нибудь обойдусь и без них, лишь бы быть здоровым. Если новую посылку невозможно отправить, то не следует хлопотать. Зима суровая в этом году, фашистские гады скоро почувствуют это на своей шкуре. Ближе к весне, я надеюсь» -

— Письмо таким и пришло, с оторванным углом. Мы долго гадали, на что папа надеялся — что война кончится? Или что мама купит одеколон? Он такой щёголь был: модные рубашки, запонки, кашне… На фронте никак не помыться, так хоть одеколоном обтереться мечтал… До чего же бестолково я тебе рассказываю, — спохватывалась она, — всё перескакиваю с одного на другое, по порядку не получается. Но вы с Аликом никогда не спрашивали, а Лидуша, я знаю, не любит об этом…

Ох, тётя Поля, как я тебя понимаю! У меня тоже не получается по порядку: прыгаю кузнечиком от детского сада к университету, от одного города к другому; мелкими перебежками от настоящей боли к пустяковым обидам, от Алика к матери…

Ника щёлкнула выключателем. Десять часов, отель, вечер. За окном переливается, сияет огнями на чёрном небе Франкфурт. Уснуть бы — разговор с Полиной затянул далеко назад, туда, где её самой не могло быть, однако тётка была, в том же феврале сорок второго.

«Здравствуй, Вера.

Жалованье получу, вероятно, к концу месяца и сейчас же пошлю тебе руб. 300. На эти деньги прошу тебя купить необходимое количество материи и заказать Лидусе весеннее платье.

Я пока жив-здоров, двигаемся всё дальше и дальше. Сегодня к нам на фронт приехали делегаты из Ташкента и привезли много подарков к празднику 24-й годовщины РККА, на днях нам их раздадут. Это весьма отрадное явление в нашей жизни. Родина нас не забывает заботится о нас, фронтовиках, а мы со своей стороны делаем всё возможное, защищаем ваш покой.

На днях, как попаду на почту, отошлю тебе посылку со своими ненужными вещами, там увидишь шерстяную рубашку, которую я сшил в Ленинграде, пижаму, шёлковое кашне, перчатки, старое одеяло, солнечные очки и 1 килограмм сахару. Также найдёшь внутри облигации на 500 рублей. Как получишь, сейчас же их проверь».

Ника видела облигации — непонятные, похожие на деньги бумаги, скрученные в трубочку. Зачем они были нужны, как их проверяли?

Сколько раз перечитывали письма, сколько раз на незаконченной фразе произносили: кусок оборван, и всякий раз внезапная оборванность ошеломляла, разочаровывала: что было в утраченном обрывке?..

Взрослела Ника, рос Алик, а дед навсегда остался на войне. Франт и красавец с таинственными запонками на воротнике — невозможно было представить его иным, в красноармейской форме, как показывают военных в кино, — бил немецких фашистов и писал строгие письма жене и ласковые — младшей дочке. «Мне интересно всё, что касается тебя». На Полину отцовский интерес не распространялся. Настоятельные рекомендации жене, что и когда сшить Лидии. Кстати, не это ли нашло отражение в подарке отреза: «Сшей себе платье, Лидуша»? Полина приняла как должное, что красавица Лидия заслуживает лучшего, но пойди добудь это лучшее без связей и блата.

Неуклюжий подарок родил хлёсткую фразу матери: «у моей сестры папуасский вкус».

«10/III-42

Моя милая Лидусенька,

Мы сейчас находимся в только что освобождённой от фашистов украинской деревне отсюда тебе и пишу письмо. Получил подарки от ташкентской делегации, 4 штуки, т. е. моему радисту, шофёру, бойцу и мне. Больше всего я рад тому, что в посылке оказались 4 пары носков, 2 платка, печенье, конфеты, мандарины, колбаса, папиросы и табак. За всё — великое спасибо ташкентцам. Вместе с делегатами приехали артисты госэстрады, чтобы выступить перед бойцами и поднять их боевой дух, все приготовились послушать. Но артисты, услышав выстрелы наших дальнобойных орудий, перепугались, к их стыду, и отстали от делегатов. А ведь они должны были показать бойцам, командирам и политработникам своё искусство, но увы.

Лидусенька, опиши подробно, как жизнь у вас дома и в школе. Как ваша школа помогает нашей славной Красной Армии громить фашистских бандитов?

Ты обещала сообщить о результатах своих отметок (за первую четверть), я жду.

Крепко тебя целую, девочка моя.

Папа».

Чем внимательнее Ника вчитывалась в письма, тем более загадочной личностью виделся дед. Инженер-механик, он отвечал за военную технику. Что входило в его конкретные обязанности, не известно, да никто не задумывался — мечтали, чтобы только вернулся. В начале осени сорок второго письма приходить перестали. Долгие перерывы случались и раньше; Вера с дочками писали часто, стараясь заполнить это молчание своими письмами, словно таким способом они могли если не ускорить ответы отца, то имитировать переписку и… задобрить судьбу. Наконец в одно студёное январское утро сорок третьего года получили извещение: «Ваш муж, воентехник первого ранга…». Строчки двоились в глазах, печатный текст наползал на вписанные от руки слова, и сами слова юлили, рассыпались и падали на росчерк чужой подписи, отчего истинный смысл притворялся невнятным предположением, ошибкой, ибо не мог быть тем чем был.

Они читали втроём, однако не вслух, как раньше, а каждая сама.

— Для меня