Дживс и Вустер (сборник) - Пэлем Грэнвилл Вудхауз Страница 326

— Да, Бринкли, я сегодня обедаю не дома.

Он ничего не ответил, лишь поглядел на меня таким взглядом, будто примеривался, как будет вешать меня на фонарном столбе.

— У меня был трудный день, хочется ярких огней и вина. И то, и другое, насколько мне известно, водится в Бристоле. Заодно можно будет на какое-нибудь веселое представление попасть, как вы думаете? Ведь Бристоль один из самых модных туристических городов.

Он тихо вздохнул. Горько ему было слышать, что я собираюсь на веселое представление, ведь он жаждал увидеть, как я улепетываю что есть сил по Парк-Лейн, а меня настигает толпа с окровавленными ножами.

— Поеду туда на автомобиле. А вас отпускаю на весь вечер.

— Благодарю вас, сэр, — простонал он.

Все, я сдаюсь. Мое терпение лопнуло. Пусть хоть круглые сутки замышляет перерезать всю буржуазию, я ничего не имею против, но, черт меня возьми, почему при этом нельзя приветливо и жизнерадостно улыбаться? Я махнул рукой, что он может идти, а сам направился в гараж и вывел машину.

До Бристоля было миль тридцать, я быстро туда доехал и успел очень приятно пообедать перед театром. Давали музыкальную комедию, я ее несколько раз видел в Лондоне, но и сейчас посмотрел с большим удовольствием, так что домой я отправился бодрый и отдохнувший.

Было уже около полуночи, когда я добрался до своей сельской хижины; я чуть не засыпал на ходу, и потому, не теряя времени, зажег свечку и стал подниматься наверх. Помню, открывая дверь спальни, я еще подумал: эх, как же сладко я сейчас засну, хотел плюхнуться в постель, но кто-то вдруг поднялся с нее и сел.

Я выронил свечу, и комната погрузилась в потемки. Однако я все же успел кое-что разглядеть, и разглядеть достаточно ясно.

Хотите знать, кто сидел на моей кровати? Полина Стоукер собственной персоной, в моей лиловой пижаме с золотыми полосками.

Глава 7. Берти принимает гостью

Мужчины по-разному относятся к появлению в их спальне барышень после полуночи. Одним это нравится, другим нет. Лично мне не понравилось. Наверное, это старая добрая пуританская закваска древнего рода Вустеров. Я принял суровый вид и посмотрел на нее с осуждением. Эффект, конечно, нулевой, потому что темнота в спальне хоть глаз выколи.

— Это еще что? Ты здесь зачем? Почему?

— Да не волнуйся ты.

— Ах, не волнуйся?

— Так надо.

— Ах, так надо? — повторил я, не пытаясь скрыть сарказма. Мне страшно хотелось уязвить ее.

Попытался нашарить на полу свечку и вдруг испуганно вскрикнул.

— Тихо ты!

— Но на полу труп!

— Никакого трупа нет, я бы заметила.

— Говорю тебе, труп. Я искал свечу и наткнулся на что-то холодное, мокрое и неподвижное.

— А, это мой купальный костюм.

— Что? Твой купальный костюм?

— Ты что же думаешь, я прилетела с яхты самолетом?

— Ты добиралась вплавь?

— Ну да.

— Когда приплыла?

— С полчаса назад.

Со свойственным мне трезвым рационализмом я сразу же перешел к сути.

— Зачем? — спросил я.

Спичка вспыхнула, загорелась свеча и слабо осветила кровать. Я снова увидел свою пижаму и, признаюсь вам, невольно залюбовался — очень нарядная вещь. Полина смуглая шатенка с темными глазами, и лиловый цвет ей к лицу. Я и сказал ей об этом, я всегда рад сказать человеку приятное, тем более если это правда.

— Неплохо смотришься в моей одежке.

— Спасибо.

Она задула спичку и с любопытством посмотрела на меня:

— Знаешь, Берти, с тобой надо что-то делать.

— То есть?

— Поместить тебя в какой-нибудь дом.

— А я и нахожусь в доме, -ответил я сухо и довольно находчиво. — В своем собственном. И хотел бы понять, что в нем делаешь ты?

Она по— женски ушла от ответа:

— Объясни мне, пожалуйста, зачем тебе понадобилось целовать меня на глазах у папы? И не вздумай говорить, что тебя ослепила моя неземная красота. Глупость, беспросветная непрошибаемая глупость, теперь я понимаю, почему сэр Родерик говорил папе, что тебя надо запереть в психушку. Не понимаю, почему ты до сих пор разгуливаешь на свободе. Наверняка о тебе печется какой-то благодетель.

Мы, Вустеры, за словом в карман не лезем.

— Эпизод, о котором ты упомянула, — холодно отрезал я, — объясняется очень просто. Я принял его за Чаффи.

— Кого принял за Чаффи?

— Твоего папашу.

— Если ты хочешь мне внушить, будто между Мармадьюком и моим родителем есть хоть капля сходства, ты просто не в своем уме, — парировала она совсем уж ледяным тоном. Я заключил, что она не слишком восхищается папашиной внешностью, и, по-моему, она совершенно права. — И вообще, я не понимаю, что ты такое говоришь.

Я объяснил:

— Цель состояла в том, чтобы Чаффи увидел тебя в моих объятиях, его благородная душа сразу бы вспыхнула, он понял бы, что должен сделать тебе предложение, и как можно скорее, иначе тебя потеряет.

Она смягчилась:

— Неужели ты сам это придумал?

— Конечно, сам. — Я разозлился. — Почему все считают, будто я сам по себе ни на что не способен, только все Дживс да Дживс.

— Берти, какой же ты добрый!

— Да, мы, Вустеры, славимся своей добротой, мы всегда готовы ее проявить, особенно если счастье друга висит на волоске.

— Теперь я понимаю, почему сказала тебе «да» в Нью-Йорке, — произнесла она задумчиво. — Берти,