Мир глазами Тамы - Кэтрин Чиджи Страница 31

– Он ничего от нее не отъел, – сказал Роб. – Посмотри, она совершенно целая.

Марни протиснулась мимо стремянки и стала разглядывать гранулу, поднеся ее к самым глазам и изучая каждую грань. Прямо у нее перед носом пахло ягодами, вишней, но унюхала ли она этот аромат? Я затрепетал крыльями и разинул клюв, будто птенец, как в те времена, когда она кормила меня из маленьких шприцев чем-то измельченным, размятым и отмеренным, как в те времена, когда она спасла меня.

– Это не для птиц, – сказала Марни, бросила гранулу в бидон и плотно закрыла крышку.

Но потом она на протяжении нескольких часов сидела с телефоном и смотрела на фотографии больных попугаев корелла, волнистых попугайчиков с трубочками для искусственного питания в клюве и канареек, которых держали под струей воды.

Снег выпал на той неделе, когда начали появляться ягнята, и, конечно, они стали рождаться слишком рано, и, конечно, было слишком холодно. Среди них попадались и двойни, и тройни, сплошные дрожащие ножки и пушистые хвостики. Я чуял кровь.

– Держи эту херову птицу от них подальше, – сказал Роб.

– Ты когда-нибудь видел, как сорока нападает на ягненка? – спросила Марни.

– Такое случается. Я об этом слышал.

– Но все-таки не видел.

– Зато слышал. Сороки атакуют слабых ягнят. Рвут их. Выклевывают глаза.

Еще одна страшилка про сорок.

– Ни единому слову не верю, – сказала Марни. Она кормила меня тыквенными семечками, держа их зубами. – Ты ни за что ничего такого не сделаешь, правда, Тама? Ты хороший мальчик, самый лучший мальчик.

Я знала, что она меня любит. Но чуял кровь.

И видел, как Роб взгромоздился на старый двухколесный мотоцикл, чтобы ехать со своим ружьем вверх по холму, к соснам. Он натянул черную балаклаву, закрыл лицо, как преступник, и вскоре я услышал, как сороки издают свои сигналы тревоги, а когда раздались выстрелы, посмотрел на Марни, а она посмотрела на меня и сказала:

– Он бьет кроликов. Всего лишь кроликов. Они – вредители.

И я ей поверил.

Роб действительно всегда помогал ягнятам, лишившимся матерей: тем, которые пролезли на соседнее пастбище и не могли вернуться обратно, и тем, что родились от плохих мамаш, которые просто ушли от своих детей. А еще он спасал беременных овец, которые переворачивались на спину и не могли самостоятельно встать, их ноги торчали вверх, а оставшись в таком положении, овцы задыхались. К некоторым он не поспевал вовремя или не замечал их за пучками травы, и они, раздутые и зловонные, лежали по нескольку дней, и тогда четыреста пятьдесят долларов отправлялись на хрен в яму с трупами – сто тридцать долларов за сдохшую овцематку и два раза по сто шестьдесят за сдохших ягнят, и клянусь богом, это глупые животные.

– Многие фермеры о них даже не беспокоятся, – сказала Марни, обращаясь к Анжи и развешивая выстиранное белье, – и просто позволяют им умереть. А Роб спасает всех, кого только сможет. Вот такой он фермер.

Я висел вниз головой на бельевой веревке и ждал, пока Марни меня подтолкнет. Она сделала это и сняла на видео, как я переворачиваюсь: Тама онлайн. Двадцать две тысячи лайков.

Как только рождался ягненок, мать-овца вылизывала его досуха, чтобы не замерз насмерть, а потом он вставал на свои дрожащие новенькие ножки и начинал сосать ее. Если ягненок появлялся на свет мертвым, он не вставал. Иногда мать начинала лизать его, пытаясь вернуть к жизни это маленькое теплое существо, которое пахло, как ее младенчик, но потом наконец отворачивалась и оставляла его Робу, а тот с глухим стуком забрасывал тельце в прицеп своего квадроцикла. Бух. Бух. Он грузил в трейлер также и овцематку, чтобы отвезти ее в стригальню, хватал, пока она не успела убежать, но, если ей это все же удавалось, Роб привлекал к делу Дымку, нелающую собаку. Дымка никогда не подавала голос; ей это было незачем. Она кралась к овце, не сводя с нее взгляда, кралась и не сводила взгляда, а Роб тем временем свистел и покрикивал: «Вперед, Дымка! Сидеть, Дымка! Вперед! Гони!» Если мать умирала родами, Роб отвозил ее к яме с трупами, и дохлых ягнят он подбирал тоже, но не кидал в яму, ведь их можно было продать за деньги. Он оставлял их трупики за главными воротами на Уайлденесс-роуд, и кожевенник приезжал за ними, чтобы пустить кожу на перчатки, пиджаки и внутреннюю часть обуви. Осиротевшие ягнята и потерявшие детей овцематки: это было опасное время, кровавое, и я чуял запах крови. Но ни разу не тронул ягненка. Ни разу не тронул живого ягненка. Особенно если кто-то мог это увидеть.

Роб приносил слабеньких ягнят, ягнят-сироток, в дом. Рассаживал их по картонным коробкам в гостиной, где не место для животных, и мне едва удавалось протиснуться среди них на свое обычное место у камина, где я обычно лежал сперва брюшком, а потом спинкой к огню. Марни приподнимала ягнятам подбородки, чтобы шейки у них были прямыми и ничем не придавленными, а потом совала им внутрь розовую трубочку, все глубже и глубже, и заливала туда что-то похожее на молоко их матерей, хотя это было не оно. Когда молодняк становился крепче, его начинали поить из бутылочек с розовыми резиновыми сосками: ягнята сосали так энергично, что Марни приходилось держать бутылки обеими руками. Я пытался топорщить перед ней крылышки и разевать клюв, но теперь ее детишками были эти ягнята. Они целый день блеяли в своих коробках, да так громко, что только чудом не развалили весь ветхий дом. Марни посадила меня на спину одному из них и прикрыла сверху моим желтым одеялом: «Новый друг Тамы». Двадцать одна тысяча лайков.

– Это вот так ты держишь его подальше от молодняка? – спросил Роб, уставившись на меня своими глазами-камешками.

– Да, ты только посмотри, как он рвется убивать ягнят, – ответила Марни. – Уже все ноги им поотрывал.

– Мы не можем себе позволить потерять хотя бы одного, – сказал Роб. – И так выкидышей было предостаточно.

– Но это, во всяком случае, не кампилобактериоз, – сказала Марни, – не полная катастрофа.

– Однажды эта твоя птица отщипнет кусок от ягненка, распробует на вкус, и тогда пути назад не будет. На карту поставлено наше средство к существованию.

– Тама сам может стать нашим новым средством к существованию.

– Ну, это еще бабушка надвое сказала.

Я полетел в стригальню, чтобы немного побыть в тишине и покое, мать их