Дверь с фокусами - Виктор Георгиевич Скорняков Страница 3

— Это владелица квартиры… А теперь ведут ее дочку, — сообщил тот же голос.

Тут я увидел, как из дома вывели панну Ирену.

На ней было платьице пепельного цвета с красным кушачком, кажется, ее самое нарядное. Шла она, выпрямившись и ни на кого не глядя.

— Эге, да их там целая куча, — воскликнул комментатор.

Подгоняя их прикладами, из подворотни выводили людей с изможденными бледными лицами. Когда всех их вывели, из дома вышел офицер СС с дикими глазами и, размахивая пистолетом, заорал:

— Лос! Лос!

Солдаты стали поспешно вталкивать арестованных в «буду».

— Панна Ирена! — кричу я несвоим голосом и кидаюсь вперед.

Однако, пан Весоловский крепко держит меня за локоть.

— Постойте, пан мечтатель, с ума вы сошли? С чем вы против их «распылителей»? С этим рулоном стишков?

— Пустите меня! — лепечу я жалобно. — Что ж это такое? Неужели никто не может помочь? Что делать? Что делать?

С пронзительным воем гестаповские машины трогают с места. Боящиеся дождя мотоциклисты завели моторы и с оглушительным ревом двинулись вслед за «будой».

Когда увезли арестованных, толпа стала рассасываться. Показались попрятавшиеся было в переулках и подворотнях извозчики и рикши. Зрители, довольные, что их не тронули, расходились, обмениваясь впечатлениями, точно после удачного спектакля. Улица постепенно погружалась в свою обычную дрему.

Пан Весоловский пустил мой локоть и заметно повеселел.

— Не унывайте, пан поэт! — сказал он, приглаживая гребешком остатки своих волос на голове. — Такая, видно, судьба. Однако, у меня есть хорошие вести. Радио сообщало, что Гитлеру скоро капут и война кончится через две недели. Вот тогда мы немцам и покажем. Куда же вы? У меня есть для вас свежая партия мыла.

Не слушая его, я ухожу не прощаясь. Бегу, точно с места преступления, стыдясь своей беспомощности. По дороге рву на мелкие кусочки листы со стихами и бросаю их в канаву.

На углу одноногий инвалид бесстрашно распевал во всю глотку:

Секира, мотыга, бимбер, арак.

Войну продул маляр дурак…

Счастливчик

Вена кишела иностранцами. Чувствуя приближение конца войны, итальянцы пели на улицах, поляки пили, греки открыто торговали фальшивыми документами и продуктовыми карточками. Нахлынувшие с востока беженцы располагались со своими узлами, кастрюлями и ревевшими ребятишками прямо на тротуарах и газонах.

Коренные венцы лишь пожимали плечами — вот до чего довела эта проклятая нацистская война: ни приличной еды, ни музыки, ни прежнего беззаботного веселья. Зато чуть ли не каждый день воздушные тревоги и налеты.

Всякий раз, когда воздух оглашался ревом сирен, город цепенел, как кролик, завидевший коршуна в небе, движение на улицах замирало и прохожие начинали метаться в поисках бомбоубежищ. Иногда зловеще гудевшие в небе бомбовозы проходили стороной, но чаще всего они быстро сбрасывали свой груз на какую-нибудь часть города и улетали восвояси. Под ударами тяжелых бомб хрупкие дворцы и жилые дома, помнившие времена Венского Конгресса, рушились, как карточные домики, хороня под развалинами всех, кто прятался в их погребах.

Люле все здесь казалось чуждым и неприветливым. Всего лишь недели три назад она еле унесла ноги из родной Варшавы, успев за день до восстания в конце июля попасть на последний поезд, уходивший на запад. Благо друг ее покойных родителей — Василий Иванович Сорокин выхлопотал ей пропуск и посадил в битком набитый вагон через окно. На следующий день она уже была в Вене.

Устроившись здесь ради прописки на работу и поселившись у своей дальней родственницы, Люля облегченно вздохнула.

Однако, тяжело было здесь без привычного общества. Новых друзей она еще не приобрела, а старые рассеялись по белу свету. Не было теперь с кем душу отвести. Ах, если бы встретить кого-нибудь из варшавских друзей! Например, того же Василия Ивановича, который посадил ее на поезд в Варшаве, а сам остался в обреченном городе.

…Помнится, в день ее отъезда, а вернее, бегства из Варшавы, он пришел к ней помочь упаковываться. А она в панике металась тогда по квартире, запихивая в чемодан ненужные тряпки. Ей до слез было жалко покидать город, в котором выросла, уютную квартиру, подруг. Однако, все ее русские друзья, такие же эмигранты или дети эмигрантов как она сама, тоже укладывались у себя по домам, собираясь бежать куда глаза глядят. Они были уверены, что не сегодня-завтра Варшаву займут красные и тогда всем будет каюк.

По-видимому, дело шло к этому. С востока доносился гул артиллерийской канонады, с вокзалов уходили последние поезда на запад, а по мостам через Вислу тарахтели отступавшие немецкие танки. Кто же мог мог предвидеть, что советчики так и не войдут в Варшаву, зато гитлеровцы вскоре вернутся, чтобы расправиться с восставшими поляками.

— Жаль, что уезжаете, Люля, — вздохнул Василий Иванович, пыхтя над чемоданом. — Мне будет здесь тоскливо без вас.

Впопыхах она не обратила внимания на его слова. А потом жалела, что не уговорила его бежать с собой. Хотя он был старше ее почти на двадцать лет, ей никогда не было скучно в его обществе. С ним можно было поговорить обо всем, что ее интересовало и даже побалагурить. Несмотря на трагические события в его жизни, в нем осталось еще много юношеского.

— А вы? Неужели остаетесь? — удивилась она. — Бывший белый офицер? Ведь вам не сдобровать, если сюда придут большевики.

— Ерунда! — он махнул рукой с пренебрежением. — Немцы их не пустят. А если что, так как-нибудь вывернусь. Вы же знаете, что я «счастливчик». Судьба меня бережет, смерть обходит, — сказал он с деланным смехом.

Из рассказов своих родителей Люля знала о необыкновенном везении Сорокина во время гражданской войны. Говорили, что пули его не берут и что из кровопролитнейших сражений он неизменно выходил без единой царапины. В полку его окрестили «Счастливчиком», а он сам, успешно играя со смертью в прятки, стал убежденным фаталистом и возомнил о себе, что судьба его хранит, но зато другим он приносит несчастье. Последующие события, как будто, подтверждали его иррациональную веру в Провидение: не только его брат был убит снарядом в двух шагах от него, но друзья и даже совсем чужие люди, случайно находившиеся возле него, гибли, тогда как он оставался цел и невредим. Лет пять назад, во время осады Варшавы немцами, в дом Сорокина попала бомба, убив его молодую жену и дочурку Катю. А он сам опять чудом уцелел.

* * *

В Вене Люля собралась однажды утром поехать в город, как к ней постучали. Открыв дверь она обомлела