Плод пьяного дерева - Ингрид Рохас Контрерас Страница 28

в ванную и выливала на себя несколько ведер холодной воды. У бабули не было настоящего душа, а был уголок с плиткой, выложенной под уклоном к сливу, и наверху – высокая голубая бочка с водой. Вылив на себя первое ведро ледяной воды, я ахала и не могла дышать. Сложно сказать, почему эти обливания приносили мне радость. То ли мне нравилось, как вода обжигала, то ли, хватая воздух ртом, я испытывала восторг и волнение, чувствовала себя живой, а может, эти ощущения позволяли на миг забыть обо всем, что меня тревожило: о Петроне, наевшейся семян Пьяного дерева, о Пабло Эскобаре, который улыбался с фотографии в гавайской рубашке, о Галане, истекавшем кровью на платформе. Дни заполнились ощущениями: мне было то жарко, то холодно, я то тонула, то выныривала и пыталась отдышаться.

Выходить в торговый зал нам с Кассандрой не разрешали, но мы с ней заглядывали за шторку. Под единственной лампочкой, свисавшей с потолка, бабуля брала у клиентов деньги, сидя на табуретке; переставляла товар и подметала пол. Я сказала Кассандре, что Петроне наверняка было бы интересно посмотреть на бабулин магазин, а Кассандра вытаращилась на меня и ответила:

– Зачем ей это, Чула? Что ты на ней зациклилась, у тебя своей жизни нет, что ли?

В Эль-Саладо нам казалось, что мы вырвались на свободу. Наши одноклассники сдавали годовые экзамены, а мы уже были на каникулах, ходили в купальниках и на спор стояли у комнаты, где умер путешественник. Сначала по нескольку секунд, но постепенно довели время до целой минуты. Кассандра сказала, что слышала, как в комнате кто-то дышит. И мы обе видели глаза над грязной больничной койкой. Те светились зеленым.

Как всегда, к бабуле пришла мамина сестра тетя Иньес с мужем Рамиро и нашими двоюродными сестрой и братиком Тикой и Мемо. Тетя Иньес жила всего через несколько домов от бабули, но мы никогда ее не навещали, не знаю уж почему: то ли ее дом был хуже бабулиного, то ли она нас не приглашала. Кассандра думала, что скорее второе, потому что из подслушанных за годы ссор, в ходе которых мама с тетей обменивались инсинуациями и оскорблениями, она догадалась, что когда-то давно тетя Иньес забеременела от одного мужчины, и наш папа отказался порекомендовать его своим работодателям. Но что случилось с тем мужчиной? И куда делся ребенок?

Этого мы не знали. Но знали одно: когда мама с тетей Иньес оказывались рядом, обстановка накалялась. «Что это на тебе за сандалии, Иньес? Давай сходим по магазинам». – «Ты – мать двоих детей, Альма; пора носить блузки, как и полагается даме. Тебе уже не двадцать лет».

Мы с Кассандрой утащили сестру и братика играть. Тика и Мемо были на год младше меня, и мы играли в салки. Мемо медленно бегал и вечно был водой. Он так медленно нас догонял, что мы успевали взобраться на дерево.

Мемо встал под деревом, где на толстой ветке сидела Тика, и велел ей слезать – мол, у нее клещ на ноге. Я усмехнулась, восхищаясь его хитростью, но, когда Тика слезла, оказалось, у нее на самом деле клещ. Мемо зажег свечу, поднес к ее ноге, и, к нашему ужасу, клещ вылез из-под кожи.

В бабулином саду дядя Рамиро и папа, присев на корточки и уперевшись руками в бедра, как борцы сумо, пытались развести костер в маленькой яме. Тетя Иньес заставила нас с Кассандрой потрогать свой беременный живот. Тот был мягким, как губка, а внутри как будто шевелились угри. Мы вымученно улыбнулись из вежливости, но после старались держаться подальше от ее «чуда жизни».

Мы сели под манговым деревом. Костер разгорелся, папа настроил радио на канал с кумбией 30. Взрослые стали танцевать. Они держали в руках стаканы, и в них плескался самогон, когда они раскачивали бедрами. Бабуля медленно переставляла ноги и подставляла лицо луне. Я начала клевать носом, и сквозь полудрему до меня долетали обрывки происходящего: кружащиеся ноги танцующих, улыбка на бабулином лице, гипнотические звуки флейты.

* * *

На выходные Тика и Мемо оставались ночевать и спали со мной и Кассандрой в бывшей маминой детской. Я обычно просыпалась позже всех, но однажды утром оттолкнула Тику: мне показалось, что я умираю. Рука горела, и мне пришлось ее разбинтовать. Когда я сняла последние бинты, мне поплохело: кожа под ними оказалась скользкая и зеленая, как у зомби. Я скорее побежала показать руку кому-нибудь из взрослых, но голова закружилась, и я села в гостиной под потолочным вентилятором.

Работало радио.

«Магницид 31 уже третьего кандидата в президенты привел к ужесточению охоты на Пабло Эскобара. Тем временем „Лос Экстрадитаблес” выступили с заявлением, в котором пообещали сложить оружие…»

Я удивленно ахнула, и тут вошел папа.

– Чула, что ты делаешь?

– Я умираю, папа. – Упала на пол и прижалась щекой к холодной плитке; я вся была в поту. Папа осмотрел мою руку и сказал, что это просто синяки и я не умру. И что идет страшный зной, и я должна слушаться.

– Хорошо, а что такое магницид? – спросила я.

– Что?

– «Лос Экстрадитаблес» решили сложить оружие?

– Чула…

Папа всплеснул руками и вышел из комнаты. Позвал Тику, Мемо и Кассандру, и мы весь день сосали лед и складывали из бумаги веера. Спасаясь от жары, надели купальники, намочили их и встали перед вентиляторами. Нам тут же стало лучше. Мы разговаривали с Тикой и Мемо через вентилятор, и я заметила, что голоса от этого становятся как у инопланетян. Мы пели: «Рис с молоком, рис с молоком, женюсь я на сеньоре с толстым кошельком» 32.

Когда стемнело, мы выстроились в очередь в ванную, чтобы еще раз намочиться перед сном. Пот струился по моей шее. Я стояла под потолочным вентилятором в гостиной, мне стало скучно, поэтому я сняла трубку и позвонила домой. Когда мы уезжали, я всегда так делала, ведь я знала, что дома никого нет, поэтому денег за звонок не возьмут. Услышав длинный гудок, я представила, как прохладно сейчас в Боготе: сквозняк на лестнице, темный коридор, кухня, ледяные банки с фантой в холодильнике.

– Алло?

Я резко выпрямилась. Это была Петрона. Но у Петроны дома не было телефона; я и забыла, что звоню к нам домой.

– Алло? – повторила она, а потом обратилась к кому-то: – Молчат. Повесить трубку?

– Нет, подожди. Может, связь плохая. – Голос был глухой, как из банки, но говорил парень, сомнений быть не могло.