За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин Страница 27

— Тебе, каениш, виднее, — не сразу, грустно отозвалась мама.

А вечером, когда впервые за все время войны ели оладьи из белой пшеничной муки, Искандер-абый сказал:

— Давай, жинги, так договоримся, — дядя вынул из кармана ключ и вложил его в ладонь маме, — завтра же перебирайтесь с Равилем в мой дом и живите там себе на здоровье. А то, не приведи бог, рухнет ваш потолок, не выберетесь из-под него…

Он, полуобернувшись, похлопал рукой по березовой подпорке, которую зимой поставил нам дед Хабир, чтобы удержать сместившуюся потолочную балку. И еще были в доме две такие же подпорки, только постарше этой возрастом.

— Спасибо тебе, каениш, за заботу о нас, — мама задумчиво вертела ключ в пальцах. — Но все ж вроде бы не совсем удобно такое…

— Ну, жинги, — и дядя ободряюще улыбнулся, — даже война не изменила тебя: такая ж стеснительная! Без моего слова давно надо было б перебраться, а тут я сам тебе говорю, и ты сомневаешься… Что ж неудобного-то? Иль чужие? Кроме вас, кто у меня еще остался? И куда ведь отправляюсь… Останусь ли в живых? Еще неизвестно это… А сюда жить не приеду — вспоминать да мучиться?.. Так что переселяйтесь! — Дядя взглянул на меня, спросил: — А ты согласен, энэм?

— Еще бы, Искандер-абый! А когда ты приедешь, разве тебе не найдется места… дом-то вон какой большой!

— Вопрос решен, — сказал дядя, губы которого опять, как уже подмечал я до этого, тронула беглая улыбка. — Ты поняла, жинги?

— Поняла, каениш… Дай бог вернуться тебе к нам живым и невредимым!

— Это другое дело, я постараюсь…

* * *

Наутро всей деревней провожали мы дядю снова на фронт.

Тетя Файруза предложила довезти его до райцентра на лошади, но дядя, поблагодарив, отказался. Ему хотелось пройти знакомой дорогой пешком, чтобы неторопливо полюбоваться родными местами.

Мы прощально махали руками. И так тихо, светло и покойно было в природе, подернутой зеленой весенней дымкой, что не верилось: неужели там, за Волгой, не смолкая, все еще гремит большая война?

ЗА РАЗВИЛКОЙ — ДОРОГА

Заранее скажу тебе, брат: не так уж все гладко было в моей жизни, чтоб могла она служить примером для других. Судьба моя не из тех, что без сучка, без задоринки, хоть стал я к старости Героем Социалистического Труда, много про меня в газетах пишут. Не-ет, не всегда совершал я только умные поступки. Жизнь-то, она, браток, как необъезженный жеребчик. Ты натягиваешь поводья потуже, норовишь ехать прямо, а тебя вдруг так шарахнет, так бросит в сторону, что не успеешь опомниться — лицо в крови, сам в синяках, и хорошо, если посочувствуют тебе… А то ведь засмеять могут!

Конечно, не совсем справедливо будет сваливать все на саму жизнь или, что еще хуже, на людей. Верно говорится: всяк сам кузнец своего счастья. Жизнь, если приглядеться, всегда к нам лицом, в открытую. Но она не очень жалует упрямых, горячих до безрассудства, каким, что греха таить, был я в свои молодые годы. И, может, по сей день не изжил это в своем характере. Много такого за плечами, о чем вспоминать неприятно. И все же… Однако, кажется, ударился в философию я? А под ее прикрытием вроде бы хочу в чем-то оправдать себя?.. Нет, так не годится! Я должен рассказывать, а выводы делай ты. Сам и философию выведи, и со стороны рассуди, в чем была моя правда, а в чем ошибался, возможно. Вы, молодежь, на такое, чтобы на старшее поколение критику наводить, мастера! Народ острый, пальца вам в рот не клади, и, ничего не скажешь, грамотные. А нам не пришлось как следует учиться, и задумываться-то особо некогда было: знай себе тяни воз, работай! Время не то что нынешнее… Но опять, чувствую, заносит меня на обочину, сбиваюсь на стариковское ворчанье. А тебе, брат, факты нужны. Автобиография, да? Признание? Ладно, начнем с фактов… Только договоримся: не перебивай ты меня! Если даже с чем не согласен — молчи. Как перебьют, мысли мои путаются. Значит, договорились? Слушай тогда…

1

В январе сорок шестого года, в тот же месяц как только вернулся из армии, избрали меня председателем в нашем колхозе «Чулпан». Думать про это не думал — и на тебе: сразу в председатели! Был бы опыт, а то ведь до войны успел лишь два года поработать в колхозе счетоводом, с бумажками да цифрами возился, а чтоб хозяйство вести, людьми руководить — никакого ясного представления об этом не имел. В армии, допустим, там другое, там строгая дисциплина, не просьбы, не указания — приказы!.. А колхоз — не строевое отделение, не взвод, не рота. Армейские мерки здесь не подходят.

— Не уговаривайте, товарищи, не сумею я оправдать вашего доверия, — сказал я землякам на собрании. — Характер у меня, если не забыли, не из спокойных. Сам за собой знаю: вспыльчив. Не раз из-за этого сильно страдал, терпел… И есть же у нас в деревне люди постарше, поопытнее меня!

Но мне ответили:

— Если будешь чересчур горячиться, охладим. Молодой, поэтому стариков обязан слушать… А знания у тебя есть, грамотный: как-никак десятилетку кончил. Счетоводом был — никогда не обманывал, от дела не бегал. Нам такой в председатели и нужен!

И в не полных двадцать пять лет, значит, впрягли меня в председательскую телегу…

А не из легких эта телега! Особенно тяжело ее было тащить по той, послевоенной дороженьке, когда прыгала она с ухаба на ухаб.

Я это почувствовал сразу же, в первый день как стал «хозяином». Колхоз наш маленький (всего сорок три хозяйства), и поэтому не было ни бригадиров, ни какого-нибудь специально выделенного председателю помощника. Все дела — большие ли, малые — вел один председатель. И обойти все сорок три дома, объявить, кому куда заступать на работу, — тоже считалось его обязанностью.

А первый мой председательский день начался так… Собрал я народ на ток, распределил по рабочим местам и решил забежать домой, чтобы позавтракать — стоял в печи чугунок с горячей картошкой. Только расположился за столом, вбежал мальчик. Шмыгает носом, говорит:

— Ульфат-абый, вас на ток зовут. Там у них лопнула шестерня переводного вала молотилки!

— Отчего ж она лопнула?.. Не успели начать — с утра пораньше…

Растерялся я от этого неожиданного и неприятного известия, иначе не задал бы мальчонке такой бессмысленный вопрос. А