За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин Страница 21

Чтобы мой отказ прозвучал убедительнее, добавил:

— И все равно ж не догнать мне…

— Ну что ты, Равиль! — воскликнула Мадина-апа. — Можно ль так легко сдаваться? А к твоей маме наведаюсь, объясню ей… поймет! А мы с тобой не только догоним всех — перегоним!

Это «мы с тобой», сказанное ласково, доверительно, будто омыло меня теплыми волнами. Все мои сомнения, все упрямство сразу же были сняты этим — «мы с тобой…». Словно мановением волшебной руки.

Теперь каждый день, возвратившись из школы и перекусив, я на два часа прибегал к Мадине-апа, и она терпеливо разъясняла мне непонятное… Я сам себе удивлялся, что до этого мог противиться, не хотел, чтоб были они, наши дополнительные занятия. Глупец! Разве это не счастье — сидеть возле нее, слушать, смотреть, отвечать, смеяться вместе с ней над какой-нибудь шуткой или моей нелепой ошибкой в тетради, ощущать приятный запах душистого мыла, исходившего от нее?!

И мечтал я, как всегда: если останусь живой и здоровый, вырасту — обязательно найду ее хоть на краю света… За ее добро в десять, сто раз отплачу ей своим добром! Как? Там видно будет…

К зимним каникулам я знал всю пройденную на уроках программу не хуже самых хороших учеников, и надобность заниматься дополнительно отпала.

«Я же говорил!..»

Да, да, я же говорил, что мой Искандер-абый жив! Что не мог такой человек, как он, затеряться на войне!

Жинги прибежала к нам с письмом в руках в одном платье, хотя на улице завывал ветер, мартовская поземка швырялась в окна крупчатым снегом. Лицо ее было мокрым — от радостных слез и тающих снежинок.

Прибежала, хотя обходила наш дом стороной с тех самых пор, как мама вернулась с окопных работ. Встречаясь на улице, отворачивалась…

А сегодня как подменили ее — показывая письмо, возбужденно говорила, всхлипывая и тут же смеясь:

— Вот, Равиль, дядя-то твой жив! Его рукой написано!.. Сообщает, что скоро, возможно, навестит нас… Жив, живой он! — И к маме: — Смотри ж, Магсума-апа, кто б мог подумать… а?! Но сам… сам написал — его рука! Вот… взгляни. Про вас спрашивает…

И все же заметил я, что, радуясь, жинги вместе с тем тревожится, потому так суетлива она, то и дело повторяет: «Кто бы мог подумать, что так обернется!..» Смотрит на маму — и виноватость в ее глазах. Стала упрашивать, чтобы мы пошли к ней — покушали б супа с мясом…

Такая перемена в поведении жинги разозлила меня. Не звала ведь к своему мясному столу, когда нам совсем голодно жилось, а теперь — пожалуйста… Но, несмотря на это, я был не против отведать сейчас ее супа. Однако мама ответила как отрезала:

— Нет уж, невестушка, спасибо! Если хотела оставаться нашей родственницей, надо было раньше думать… Не ты ли кричала в лицо нам, чтоб забыли порог твоего дома?!

Не напрасно казалось мне, что жинги была обеспокоена. Заплакала она и начала упрашивать маму:

— Магсума-апа… невестушка моя… душенька! Умоляю: если приедет Искандер… не губи меня. Узнает он — убьет! Ради бога, не говори ему ничего, пока будет он в своем отпуску… А потом… когда насовсем возвернется… что-нибудь придумаем тогда… Прошу тебя!

— Ах, Насиха, Насиха! — В голосе мамы были и обида, и боль, и жалость. — Помнишь, упреждала я тебя? Ты на меня смотреть не хотела, а я упреждала… Плюнь, говорила, на этого криворукого черта, не подпускай больше, не ты одна такая… без мужа… все, почитай, бабы деревни, все терпят, и ты терпи… В такое время живем, говорила тебе, когда живые умирают, а мертвые воскресают… Не забыла? А ты?! Сквозняком, что ли, ум выдуло?.. Ладно уж! Хоть большая досада на тебя, не бойся: я промолчу. Не умею зла хранить. Да приедет Искандер на неделю-другую — и назад на фронт опять… И так, наверно, сердце свое на войне попортил. Повернется ли язык растравить душу человека, когда он снова навстречу смерти пойдет? Нет, Насиха, за меня будь покойна… Но не одна ж я в деревне! А на чужой роток не набросишь платок…

Хотя имя не было названо, я сразу понял: «криворукий черт» — это наш председатель, дядя Самат… Не забыто мною, как в ночной час колошматила его жена, стащив с постели у жинги.

Сейчас, при виде распухшего от плача лица жинги, мне было жалко ее, а с другой стороны, тонкой занозой покалывала сердце досада: обманывала она дядю… приедет он, и ничего не узнает. Опять обман! А люди станут шептаться за его спиной…

Будто бы черная тень наползла своим краем на нашу радость, что Искандер-абый жив, скоро приедет…

— Ох, не знаю, невестушка, не знаю, как быть, что делать, — убито, шмыгая носом и вытирая ладонью слезы, повторяла жинги.

Затем она поманила маму в сени и о чем-то долго шепталась с ней там.

После этого стала звать меня к себе.

— Пойдем, Равиль, — уговаривала она, — у меня не только суп с мясом, еще картошка, жаренная на масле… пойдем! А то я что-то боюсь спать сегодня одна, как бы чего в одиночку не натворила с тоски…

Слова ее были жалобны и беспокойны, как и глаза.

Мама согласилась, и я пошел ночевать к жинги…

Кого винить?

А на другой день, попросив маму присматривать за домом, жинги ушла в свою родную деревню Баткаклы, сказав, что должна навестить родителей.

Попутно скажу здесь, как жинги когда-то попала к нам, в дом дяди Искандера, — мне мама об этом рассказывала.

Искандер-абый, еще парнем, проезжал через Баткаклы на своей машине и увидел на обочине дороги красивую девушку, которая, подняв руку, просила подвезти ее.

— Айда, садись, моя красавица! — распахнув дверцу, сказал Искандер-абый. — Если поцелуешь разок, домчу хоть на край света!

— Так далеко мне не надо, — ответила девушка, проворно садясь в кабину, — но если довезешь до райцентра, скажу спасибо!

В пути они разговорились. Оказалось: девушка мечтает жить в городе и едет взять себе паспорт…

Получилось так, что, возвращаясь из рейса, дядя к вечеру снова повстречал эту девушку на дороге и спросил, успешно ли закончились ее дела.

— Не везет, дядечка, — развела та руками. — Не все справки собрала. На той неделе велели приехать… И то неизвестно, чем кончится!

Искандер-абый опять