Осымские рассказы - Георгий Мишев Страница 2

— Я, Цанко, хочу стать как ты…

Юный рыболов с удивлением посмотрел на него.

— И какой же я?

— Ты большой и все можешь… Папа всегда мне говорит: «Бери пример с Цанко. Он всюду первый. Будь как он…» Я хочу, чтобы ты научил меня играть на губной гармошке. Я хочу научиться выступать и на вечеринках.

— А где ты видел, как я выступаю? — спросил Цанко.

Мальчик оживился. Он шагал, повернувшись всем телом к рыболову, и спешил высказать все то, что долгое время таил в глубине своей детской души.

— Зимой, Цанко, ты был Левским, правда? — с волнением говорил он. — Левским, которого потом повесили… Прошу тебя, Цанко, научи меня выступать на вечеринках. Это трудно, а?

— Ладно, научу тебя, — ответил рыболов. — Вот начнутся занятия в школе, и мы станем разучивать новую пьеску. Тогда, может, и тебе дам маленькую роль.

Малыш схватил его за руку и от волнения не мог произнести ни слова.

— Я сделал себе деревянную саблю, как у тебя, — немного погодя вымолвил он.

Цанко положил руку на его худенькое плечо. Подумай только! может, этот малыш уже долго ходит за ним по пятам, а он только сегодня заметил его… Впрочем, всегда так бывает: старшие редко оборачиваются, чтобы посмотреть, кто идет за ними.

Цанко растрогался. Он чувствовал, как под тонкой бумажной рубашонкой бьется детское сердечко. Он видел, как этот ребенок старается делать шаги побольше, чтобы идти в ногу с ним. Ребенок, который хочет стать таким, как он.

Они подошли к дому малыша.

— Завтра, когда пойдешь за сомами, возьмешь меня с собой? — спросил малыш.

— Если хочешь, возьму, — ответил Цанко. — А сейчас ступай спать.

Малыш попрощался с ним и пулей влетел во двор. Цанко услышал, как он пробежал по вымощенной плитами дорожке к дому. А немного погодя в теплой августовской ночи послышались радостные звуки наивной песенки. И эта песенка была похожа на стрекот сверчка, изливающего в теплом мраке волнения своего сердца.

Осенняя ярмарка

Посвящается Ц. М.

Зеленый автобус выполз на ровный участок дороги, и пассажиры прижали лбы к пыльным стеклам.

— Вот и ярмарка, — заметил один из них — крестьянин в большом, как каравай, голубом картузе.

— И цирк есть! — воскликнула сидевшая у него, на коленях девочка. — Вон та большая палатка — цирк, правда?

Крестьянин начал объяснять ей что-то, но пассажиры шумели, говорили все разом, и Стойка не расслышала, что он ей сказал про цирк. А спросить сидевшего рядом с ней отца она не решалась. Он был человеком замкнутым, любил больше слушать, чем говорить. Вот и сейчас, подавшись вперед сухощавым телом, он словно прислушивался к тому, что говорят другие. Мать ее была словоохотливой, но при посадке в автобус ее затолкали куда-то вперед, и она там и осталась.

Находясь во власти множества новых впечатлений, взбудораженная ревом мотора, запахом бензина и гомоном, Стойка с интересом смотрела в грязное окно, и от тряски ее косички, перевязанные красными нитками, подпрыгивали, точно маленькие рыбки.

Автобус съезжал по косогору к маленькому городу. Внизу, там, где извивается серебряная лента Осыма, пестрела осенняя ярмарка. Высокие тополя с пожелтевшей листвой ограждали просторный ток, на котором белела палатка цирка и крутилось несколько каруселей, напоминающих собой разноцветные грибы. А вокруг, под прозрачным пологом голубоватой дымки и желтой пыли, сновали люди.

— Много народу понаехало, — сказал крестьянин в картузе, обращаясь к отцу Стойки. — Большая в этом году ярмарка.

— Да, — утвердительно кивнул тот, — Страда уже прошла, и люди собираются, чтобы повидаться, повеселиться… На то и праздники.

Автобус просигналил у желтого щита, на котором было написано название города, и, разгоняя пешеходов, помчался по главной улице. Немного погодя он свернул на небольшую площадь.

— Стойка, сходим! — крикнула спереди мать девочки.

Отец взял Стойку за руку, и подталкиваемые другими пассажирами, они направились к выходу. На площади они облегченно вдохнули чистый воздух и привели в порядок свою одежду.

— Не отставай от нас, — тихо сказал отец дочери, и они втроем направились на ярмарку.

Улицы города были более оживленными чем в обычные базарные дни. Непрерывно тарахтели телеги, проезжали грузовики, которые везли на ярмарку принарядившихся людей. С нижнего конца города, оттуда, где желтели тополя, доносился разноголосый шум — там гремели репродукторы, раздавались выкрики продавцов, зазывающих покупателей.

Всей семьей они перекусили в закусочной и потом двинулись осматривать прилавки и лотки. Стойка, которой не терпелось поскорее все увидеть, то и дело забегала вперед, а затем останавливалась подождать родителей. Ее мать подолгу застаивалась перед лотками, на которых были разложены разнообразные ткани, и громко, как и все женщины, объясняла, что ей нравится и что бы она хотела купить себе.

«Мамочки, как медленно они идут! — думала Стойка и хмурилась. — Так и до вечера не дойдем до другого конца».

И зачем им останавливаться у каждого лотка. Будто материи и ботинок не видали! Есть они и в ихнем сельпо, а вот цирка и каруселей с лошадками и самолетиками в селе нет. Будь она одна, она бы уже обошла всю ярмарку!

В полдень они пообедали в небольшом ресторане, а затем отец сказал:

— Надо заглянуть к Дамяну. Он тут рядом живет — во втором переулке.

— Как раз малость отдохнем, — поддержала его мать. — Ноги у меня притомились.

Что касается Стойки, то ей, разумеется, не хотелось ходить по гостям. Она бы допоздна осталась на ярмарке. Но делать было нечего — в таких случаях родители обычно не спрашивают мнения детей.

Вскоре они уже отдыхали в гостиной кума Дамяна — просторной комнате с большим окном, завешенным длинной накрахмаленной тюлевой занавеской. Было тихо. Лишь где-то во дворе журчала текущая из крана вода и издали доносилось еле уловимое дыхание ярмарки.

«Как интересно там сейчас, — думала Стойка, пытаясь заснуть. — Крутятся карусели, в тирах стреляют, всюду снуют люди, и никто не заставляет их спать…»

Убедившись, что отец и мать уснули, она встала, вышла из комнаты и осторожно закрыла за собой дверь. В коридоре у порога пара сандалий поджидала свою хозяйку.

«Покуда они проснутся, я ворочусь».

Она выскочила на улицу и вприпрыжку, точно играя в классы, побежала на ярмарку.

Народу, должно быть, прибыло, потому что стало труднее пробираться в толпе, словно шла Стойка через чащу дремучего леса. Она проходила мимо лотков и тиров, мимо выставок сельскохозяйственных кооперативов, где белели огромные, величиной с бочонок, тыквы и возвышались стебли кукурузы высотой в два человеческих роста. А дальше крутилось огромное колесо —