Письмо из аппаратной - Андрей Андреевич Калашников Страница 19

Ему не хотелось уходить, но не было повода остаться. Он шел как можно медленнее, ловя себя на глупой надежде, что она его остановит. Но этого не случилось, и он без спешки и с тяжелым сердцем притворил за собой дверь.

– Филипп! – вдруг донесся ее голос из-за двери.

Он снова открыл дверь.

– А ты можешь сделать мне чаю? У тебя есть чай? – она с надеждой смотрела на него, теребя руки на поясе.

– Чай? Есть, – он просиял.

Она ответила ему великолепной улыбкой, слегка склонив голову набок – и этот жест был теплее тысячи слов.

Филипп набрал полный чайник воды, как он делал всегда. Вода закипала невероятно долго. Он стоял, прислонившись к стене, и держал руки в карманах. С одной стороны, ему хотелось поскорее вернуться в комнату для кружковых занятий. С другой стороны, он ценил эти минуты – такие редкие в дни службы.

Внезапно он подумал про капитана Ласточкина, и что-то шевельнулось в нем глубоко внутри: «Имею ли я право судить его? – но тут же гнев стал одолевать его: – Какой негодяй! И она, бедная, вынуждена терпеть все это, прозябать в этой глуши! А ведь она могла бы давать великолепные концерты, жить совершенно иной жизнью там, за стенами части. Как посмел он запереть ее здесь, в этой холодной, чужой тайге, куда год за годом люди приходят и откуда уходят, остается только вечная мерзлота? И звук взмывающих в небо ракет, который, вероятно, осточертел ей. Как она несчастлива!»

Чайник щелкнул, прервав мысли Филиппа. Последняя мысль, ускользая, оставила свой след где-то на задворках памяти: «Куда год за годом люди приходят и откуда уходят. Как кто-то сменит меня…»

Филипп быстро приготовил чай, стараясь не думать о капитане. Уже поднявшись на несколько ступенек, он вдруг вспомнил, что не спросил, пьет ли она сладкий чай или нет. Пришлось вернуться и прихватить сахарницу.

Филипп аккуратно шел по темному коридору, стараясь не расплескать чай, и вдруг почувствовал едва уловимый укол стыда за свой радикализм. Но уже у самой двери его вдруг словно осенило: «Я не смогу быть с ней, но и оставить ее здесь невыносимо!» Он остановился, крепче сжимая поднос в руках, и постоял еще мгновение в нерешительности. Подобно стихающему кипению воды, успокаивал свои мысли в пустоте коридора. Мягкий свет тонкой полоской скользил из-под двери. Он медленно вдохнул, а потом решительно постучал и толкнул дверь.

Лиза сидела, склонившись над записями в свете лампы. Волосы ее были распущены, и нежные локоны рассыпались по столу. Филипп на секунду почувствовал странную неловкость: а вдруг он ошибается, и ее улыбка была просто вежливой? Может, ему только показалось?

Она подняла взгляд – мягкий, чуть усталый, но живой, искренний. Казалось, он нес в себе не вопрос, не приветствие, а доверие. В теплом воздухе растворялись запахи бумаги, старого дерева и ее духов. Это напоминало едва уловимый аромат письма, которое он никогда не получит, но которое он словно читал в этот момент вживую.

– Ты вернулся? – спросила она почти шепотом.

Он поставил поднос, чай плеснулся в стакане.

Филипп сел напротив нее. Ему хотелось сказать что он, наверное, будет отвлекать, да и надо идти вниз. Но вместо этого вдруг сказал, сам удивившись своей внезапной решимости:

– Ты дочитала «Войну и мир»? На каком моменте сейчас?

Лиза задумчиво посмотрела на Филиппа. Свет лампы падал на одну половину ее лица, четко очерчивая линию носа и губ; другая была в тени.

– Сейчас на моменте, где Долохов с Петрушей въезжают ночью в лагерь французов, – она играла рукой с локонами и резко подняла глаза на Филиппа: – А ты? Ты говорил, что тоже любишь читать.

– Да, я очень люблю литературу, – Филипп сделал глоток чая. – Раньше много читал, но здесь с этим сложно.

«Хочется ведь не только прочесть, но и обсудить. А обсудить не с кем. Разве что с Чутовым», – с горькой иронией подумал он.

Они помолчали. Лиза нарушила паузу:

– А расскажи, какие у тебя таланты?

– Таланты? – переспросил Филипп.

– Может, ты играешь на каких-нибудь музыкальных инструментах. Или стихи пишешь, например, – она улыбнулась своей милой детской улыбкой и чуть наклонила голову.

– Нет, – соврал Филипп. – Иногда.

– Это же здорово! Прочитай что-нибудь.

– Я могу прочитать тебе отрывок из прозы, – Филипп засмущался, но совсем немного. Он испытывал удовольствие, ему хотелось чем-то удивить ее.

И он наизусть прочел ей вслух отрывок из «Трех товарищей» Ремарка.

Она широко раскрыла глаза от удивления и ахнула:

– Боже мой, Филипп, это великолепно! У тебя феноменальная память! – Лиза была в восторге.

– Да, все говорят. На самом деле ничего необычного, просто тренировка, – улыбался Филипп.

– Прочти еще что-нибудь! – попросила она.

Он не мог ей отказать и прочел небольшой отрывок из «Больших надежд» Диккенса.

– Филипп, это просто потрясающе! – Лиза захлопала в ладоши и искренне радостно засмеялась. В полупустой комнате для кружковых занятий звук хлопков торжественным эхом отразился от стен. – Ты ведь мог бы выступить с чем-то таким на сцене!

– Не здесь, – он замахал рукой. – Здесь этого не поймут.

«Никто, кроме тебя», – промелькнуло в голове у Филиппа. И она молчаливо согласилась с ним.

Так они говорили – обсуждали кино, музыку, литературу, звонко смеялись. Было уже поздно, но они все не могли наговориться. Лиза спрашивала у него, чем он занимался на гражданке и что планирует делать по окончании службы. Но ему больше хотелось слушать ее, и, каждый раз украдкой бросая взгляд на часы, он с ужасом думал: «Не уходи, давай поговорим еще немного, как хорошо!» Но ей, казалось, было так же хорошо, как и ему. Как будто в этом ночном разговоре не он один нашел давно искомую отдушину и теперь отдавался ей всецело, без оглядки, не думая о последствиях.

Каждый раз, когда она самозабвенно рассказывала о чем-то произошедшем с ней, он любовался ее по-детски наивными оживленными глазами, и ему виделась Патриция Хольман перед входом в лабиринт приведений. Или Сейди Данхилл с волосами, запачканными кремом.

– Лиза, как ты справляешься здесь?

Она на миг задумалась, взвешивая ответ. Потом тихо улыбнулась:

– Да ничего… Работы не так уж много.

– Я не об этом. Как ты справляешься здесь, в этой глуши? Мы тут на год, даже меньше, потом придут другие, а мы вернемся домой, кто куда, в разные уголки страны, но… домой. А ты…

Она тяжело вздохнула:

– А я останусь здесь, так было всегда.