За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин Страница 18

И те же возчики, едва успев обернуться туда и обратно, прикорнув часок в дороге, снова работают на своих измученных конях в поле… Не знали ни сна, ни отдыха.

Меня приставили к молотилке, которую приводили в действие шесть лошадей. Двух из них гонял по кругу я, других — ребята постарше, лет по четырнадцати, Гарай и Габдельгазиз. Как заведенные, крутились мы вокруг грохочущей машины с пяти-шести утра до наступления полной темноты. Барабан с сердитым гудением ненасытно глотал золотые снопы, которые совал ему в пасть неутомимый дед Хабир. Женщины отбрасывали солому с вымолоченными колосьями, ссыпали тяжелое, литое зерно в мешки, тут же передавали их веяльщицам… Клубилась, застилая небо, густая коричневая пыль, колючая полова лезла в рот и ноздри, жгла, совсем как крапива, потное тело.

По обыкновению, дед Хабир покрикивал:

— Мальчики, не спать!.. Живей, живей!

Заметив однажды, что Габдельгазиз перестал резво гонять свою пару и вся тяжесть легла на наших с Гараем лошадей, дед Хабир соскочил с молотилки, подбежал к Габдельгазизу и ловко стукнул его своими торчащими пальцами по шее:

— Не ловчи!

Не злой он человек, а тут не вытерпел. И правильно: в такой работе какой может быть обман!

Измученные, мы подкошенно валились на теплую пахучую солому — и я, падая, падая, тяжело летел куда-то в бесконечную пропасть, а мои руки и ноги больно колотились о какие-то острые выступы… Это тело болело от перегрузки — как-никак по пятнадцать — семнадцать часов почти непрерывного труда! Если даже за час, бегая вокруг молотилки за лошадьми, каждый из нас делал по четыре-пять километров, то сколько же их получалось за весь наш рабочий день? Шестьдесят — семьдесят!

Неделю так, вторую, третья пошла…

Дед Хабир говорил мне:

— В тебе тяжести — как в воробье. Садись на оглоблю — так гоняй!

Но как же я один воспользуюсь этим, когда ни Гараю, ни Габдельгазизу он не разрешает? Увидит, что присели они, круг-другой проехали-прокатились, — живо сгонит, да пристыдит к тому ж. Мало ли что я года на четыре помоложе их — трудодни, или, как называет Габдельгазиз, «трут», пишутся нам одинаково! Так что все должно быть по совести…

Не скрою, иногда я тайно желал: пусть машина поломается, час-два постоит! А мы за это время отдохнем… Однако дед Хабир так следил за ней, смазывал солидолом ее части, заботливо подкручивал каждый болтик, что молотилка гудела и грохотала без срывов. И я, пересиливая усталость, убеждал себя: «Так и быть, сегодня потерплю, а завтра ни за что не приду сюда… хоть убей! Буду целый день спать дома. Вон такие же мальчишки, ровесники мои, играют себе беззаботно, в лес бегают… почему я должен?..»

А утром продолжалось все по-прежнему. Вероятно, самолюбие сдерживало, не хотел, чтоб кто-то мог сказать: «Э-э, слабак, однако, мальчишка у Магсумы — не дождавшись школьных занятий, работу оставил! Где вместо него человека найти?..» Но главное, как можно больше маме хотел помочь. Знал: что сейчас с ней заработаем, тем долгую зиму жить будем.

Раньше жинги — теперь мама…

Первого школьного дня ждал я с нетерпеньем.

Снова, отлежав чуть не все лето в больнице, вернулась в деревню Мадина-апа. Рассказывали, что лечилась она от желтухи. Приходила на ток, читала из газет сводки с фронта, — смуглолицая, худенькая, и глаза ее, как всегда, излучали такую доброжелательность, внимание к каждому, что даже как-то совестно было выглядеть перед ней в плохом свете… Не захочешь — поневоле будешь стараться, при этом как бы придирчиво осматривая себя со стороны: а каким видит тебя Мадина-апа? Или, может, потому так мне казалось, что очень любил я свою учительницу! На уроках не только внимательно слушал каждое ее слово — любовался тем, как она говорит, как ходит по классу, пишет мелом на доске, машинально, кончиками пальцев поправляет пряди волос над ушами… Я верил, что она не такая, как все вокруг, она самая умная, самая культурная, самая знающая и самая терпеливая. Нас у нее тридцать девять учеников, и мы все, с первого по четвертый класс, занимаемся в одной комнате. Наш урок в сорок пять минут — это четыре различных урока для четырех классов… И Мадина-апа умеет и успевает объяснить каждой группе новую тему и занять всех так, что даже самые озорные ребята сидят тихо. Не помню, чтоб она кого-то наказывала за плохое поведение.

Я занимаюсь на уроках прилежно, схватываю все на лету и усваиваю прочно — так сама Мадина-апа говорила моей маме. Искандер-абый советовал: хорошо овладеешь грамотой — примут учиться на шофера без разговоров, так что не ленись… «Я сам повезу тебя тогда в автошколу», — обещал он. А нам с мамой по-прежнему верится, что вот-вот придет какая-нибудь весточка об Искандере, что жив, — не такой он человек, чтоб без следа потеряться даже на войне…

Иногда я думал: хорошо бы, на самом деле, поскорее выучиться на шофера, хорошо бы подкатить на машине к школьному крыльцу, хорошо бы посадить Мадину-апа рядом с собой в кабине, хорошо бы… Но что после должно быть, я боялся сам себе сказать; тут сердце мое сладостно замирало, щеки зажигались огнем. Хотелось, короче, чтоб Мадина-апа оставалась всегда такой, как сейчас, не старела чтоб, и тогда, став через сколько-то лет шофером, я женюсь на ней!

Но это, конечно, были просто интересные мечты, та самая буйная мальчишеская фантазия, когда правда легко уживается со сказкой, жизнь представляется безграничной, а сам ты всемогущим — дайте, мол, только подрасти мне немного… А что оставалось чистой правдой, так это желание как можно скорее оказаться в школьном классе, опять сидеть за партой и слушать учительницу, которую любишь.

Однако на этот раз вышло по-другому…

Незадолго до первого сентября, вечером, мама, усадив меня рядом с собой, сказала:

— С этой учебой муллой все равно не станешь, сынок! Потом, если всем учиться, кто же будет простым колхозником? Писать-считать умеешь — хватит пока…

Я не верил собственным ушам: мама не хочет, чтоб я завтра пошел в школу?! Вспомнилось сразу, как не пускала меня учиться жинги… Но то жинги!..

И я возразил:

— Нет, мамочка, пойду!

— Ладно, сынок, тогда так скажу… — Мама вздохнула. — Может, поймешь… Сил