Дни хлеба, супа и котов - Йоко Мурэ Страница 17

– Я в последнее время питаюсь хлебом для мозга.

– Что за хлеб такой?!

– Меня им в детстве родители часто кормили, говорили, что он полезен для мозгов. Что в нем есть элементы, которые улучшают умственную деятельность. Мне его присылают из дома огромными кучами.

Акико слышала, что есть такой «хлеб для мозга», который полезен для ума, но впервые видела человека, который его ест.

– Ну и как, помогает? – сдерживая смех, спросила она.

Сима усмехнулась и, чуть наклонив голову, ответила:

– Вот не знаю. Когда я училась, мне удалось поступить в ту школу, куда я хотела, но все это благодаря физической силе.

На следующий день она принесла свой хлеб, и Акико впервые его попробовала. Она представляла себе какие-то сухари, но он был скорее похож на сладкую булку. Поедая его перед Симой, Акико смеялась:

– Надеюсь, теперь я поумнею.

– Ага. – Сима тоже жевала хлеб, и обе загадали желание, чтобы головы были светлыми.

– Интересно, сегодня она тоже ест хлеб для мозгов? – Поднося ко рту вкуснейший свежесваренный рис, Акико подумала про напарницу.

Однако та в это время еще сладко спала.

Поглядывая на Таро, который явно хотел поиграть, Акико сняла с постели наматрасник и одеяло и вывесила их на просушку на окно, которое выходило на задний двор, на другую сторону от улицы. Можно было выйти на крышу – там стояли специальные сушилки, но в последнее время появилось много ворон. Как-то раз, выйдя туда вечером, она увидела, сколько там помета, и потратила кучу времени на то, чтобы все отмыть, так что теперь упрощала себе работу, суша постельные принадлежности на окне.

Потом она вытерла пыль со шкафов и комодов, пропылесосила полы. Таро, ненавидевший звук пылесоса, стоило ей вытащить прибор, подскочил и спрятался в самом безопасном углу квартиры – в глубине шкафа. Акико сказала коту, который свернулся в клубочек под зимним пальто с выражением крайнего отвращения на морде:

– Потерпи немного.

Тот ответил жалостным писком и отвернулся.

Она каждый день протирала пол шваброй, и ей казалось, что в доме не так уж грязно, однако за мебелью и в уголках скопилась кошачья шерсть и пыль. Орудуя пылесосом, Акико бормотала, что надо и за своей квартирой как следует ухаживать, как и за столовой.

Когда была жива мать, ее комната, как и заведение, была в беспорядке завалена вещами. Мать была общительной, ей дарили много подарков, всякие статуэтки и посуда стояли горой рядом с кроватью – старые внизу, новые наверху, а что было внизу, она уже и не помнила. Однако мать настаивала, что знает, где лежит то, что ей нужно. Акико как-то предложила:

– А найди веер!

Мать тут же, без промедления вытащила из щели между коробками веер и захихикала с видом превосходства. Потом, хотя ее об этом и не просили, из ящика маленького комода, задвинутого за занавеску, вытащила еще и дешевый пластиковый веер, которые раздавали на улице:

– Это тебе, бери.

У них было место, куда класть вещи, можно было по сезонам вынимать оттуда нужное, чтобы было легче ими пользоваться, но мать все, чем пользовалась ежедневно, хранила в комнатах. В шкафах лежали полученные на свадьбах сто лет назад подарки, неиспользуемая посуда, старые одеяла, футоны, зеркало вместе с табуреткой к нему – тяжелые и объемные предметы. Мало того что мать не выбрасывала уже имеющееся, вещей все прибавлялось, и Акико казалось, что она живет на складе.

Теперь стало гораздо просторней. Если открыть окно, свежий воздух наполнял помещение. Надо было еще при жизни матери создать такое свежее пространство, но той нравилось быть закопанной среди вещей.

Когда ночью заканчивались посиделки с завсегдатаями столовой, мать с кряхтеньем опускалась на постель и глубоко вдыхала. Некоторое время задумчиво сидела, затем потихоньку сползала на пол, облокачивалась на кровать и снова вздыхала. А потом, улыбнувшись, просила дочь:

– Барышня, уж простите, что гоняю вас, не могли бы вы сделать мне чашечку чаю?

Год от года, наверное, ей физически становилось все тяжелее, однако, насколько Акико знала, мать ни разу не сказала, что устала. Может быть, не хотела волновать дочь, а может, и правда не уставала. Возможно, просто не хотела показывать слабость – такая мысль тоже приходила Акико в голову. Утверждала: «Я – это я, справляюсь по-своему!»

Закончив пылесосить, Акико взялась мыть пол. Поскольку гудение прекратилось, Таро вышел наружу и, подойдя к хозяйке, ползавшей на четвереньках, стал громко мяукать.

– Я сейчас убираю. Закончу – поиграем.

Таро долго пристально наблюдал за ее работой, затем, нацелившись на двигавшиеся туда-сюда руки, несколько раз вильнул задом, прыгнул и вцепился в тряпку.

– А ну, не мешай!

Кот обеими лапами удерживал ткань и махал хвостом: «Поймал!»

– Не смей, испачкаешься. Иди посиди там, – сказала Акико.

Таро протестующе мяукнул и прикусил уголок тряпки.

– Ну что с тобой поделаешь.

Пришлось достать из ящика кошачью игрушку с меховым кончиком, взять ее в левую руку, а тряпку – в правую и мыть пол, развлекая животное. Огромный Таро катался колобком, вцепившись в игрушку, потом вдруг отскакивал и начинал на нее охотиться: опять вилял пушистым хвостом и нападал. Акико подумала, что совершать правой и левой рукой разные движения, наверное, гораздо полезнее для мозга, чем есть специальный хлеб.

После открытия столовой Акико ни разу не играла с Таро вдоволь. Он успокаивался, когда она брала его на руки, и этим она отвлекала его от игр, но, хоть и кастрированный, он все-таки оставался самцом. На улицу она его не выпускала, а ведь он наверняка хотел бы больше двигаться, как полагается коту. Глядя на Таро, который совершенно преобразился при виде игрушки, Акико почувствовала вину – ведь ему приходилось из-за нее столько терпеть.

Когда она закончила мыть пол в квартире, силы кончились. Она стала себя ругать: после пятидесяти нечего пытаться выполнить работу целиком за один раз. Решив взбодриться, Акико намолола зерен и заварила кофе в капельной кофеварке. Больше всего она любила пить черный кофе. По мере того как усиливался приятный аромат, ноздри Таро тоже зашевелились.

– Ты тоже понимаешь, что хорошо пахнет, да, Таро-тян?

Таро знал, что, в отличие от ставриды, это для него не съедобно, поэтому его поведение не изменилось, но Акико казалось, что он по-своему наслаждается ароматом.

Она села на стул и, отпивая глоточек за глоточком, стала разглядывать небо за окном. В обрезанном рамой прямоугольнике виднелись жилые и офисные здания, быстро промелькнул воробей, плавно пролетела ворона и села на перила балкона