За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин Страница 13

Похвала старого Шайхи

Говорят: хлеб греет — не шуба.

А у нас ни теплой шубы, ни хлеба — одна мерзлая картошка.

Чистить ее не нужно: опустишь в горячую воду — кожуры как не бывало, сама сползает! Хоть вареная, хоть в супе — сладкая до тошноты. И сладость эта — у мерзлой картошки — особая, неприятная, не как у сахара, конечно.

Однако с голодухи можно притерпеться. Ели мы. И волновало другое: где по весне возьмем картофель на семена? В каждой семье его в обрез. Основная еда. А еще скот подкармливать приходится… Кто даст? Просить по дворам — не тот характер у мамы: она тихая у меня, но гордая.

Выменять семена на овцу? Но одну придется сдать в счет налога, другую, матку, нужно бы сохранить «на развод», если, конечно, нужда не заставить зарезать ее на мясо.

Как раз в эти дни заглянул к нам председатель.

— Знаем, товарищ Магсума, знаем, потеря у вас, — сказал он, присаживаясь на скамью. — Большая потеря! По теперешнему времени без коровы никак нельзя. Кормилица!

Он пощекотал прокуренным пальцем курчавую шерстку телочки, что тянулась из угла к его брезентовому плащу, произнес наставительно:

— Но слезами горю не поможешь, товарищ Магсума. Это факт. Ты сознательная женщина, колхозница… Надейся на колхоз! На миру даже воробей не гибнет, а мы люди…

— Да разве я…

— Ты слушай, товарищ Магсума, не перебивай. Я как-никак председатель, да? Слушай…

Дядя Самат откашлялся в кулак, строго и значительно посмотрев вначале на маму, застывшую у печки, пугливо ожидавшую продолжения разговора, а потом на меня и, погрозив почему-то мне пальцем, сказал:

— Решили, значит, мы в правлении… Теленку вашему будем каждый день давать по четыре литра колхозного молока… пусть растет! На первый случай… А насчет картошки так решили: вези свою мерзлую, товарищ Магсума, на ферму, для свиней она вполне сойдет, себе же возьмешь из колхоза хорошую. По весу. Сколько сдашь — столько получишь. У нас учет — нарушать нельзя…

Даже я чуть не закричал от радости, а уж мамину радость вовсе не опишешь: прямо на глазах она помолодела лет на десять, все мелкие тревожные морщинки на лице моментально разошлись!

— Как благодарить тебя, Самат, не знаю, — произнесла она, прижимая руки к груди. — Что бы ни сказала я — мало будет…

— Понимаю, понимаю, — важно согласился председатель. — Только ведь недаром говорится: каков привет — таков и ответ… Надеюсь, на добро ответишь добром. Придется помочь своему колхозу! А?

— Какой может быть разговор! С самого начала, как сделали колхоз у нас, ни одного денечка не пропустила… Куда ни пошлют — иду! Чтобы я…

— Знаем, знаем, товарищ Магсума… но не торопись. К тебе председатель зря не зайдет… ты слушай! Тут дело непростое…

Дядя Самат встал со скамьи, лицо его теперь при прежней властности выражало обеспокоенность. Он требовал и все же опасался: получится ли, как задумал…

— Решили, товарищ Магсума, поставить тебя на ответственный пост! — Председатель поднял палец и еще раз, для пущей убедительности, наверно, повторил: — Ответственный!

«Не завхозом ли вместо жинги поставят маму? — пронеслось в моей голове. — Перед поездкой на окопы мама отказалась… а чего отказываться?! Считать и писать я ей помогу. Пусть соглашается!»

Но тут мне припомнилось, как ночной порой в доме жинги тетя Бибижамал таскала своего мужа-председателя за волосы… Станет мама завхозом — он, чего доброго, и к нам повадится заходить с поллитром, не выгонишь его… Нет уж!

Однако, оказалось, в завхозы маму пока не зовут.

«Ответственный пост» — это колхозная свиноферма.

Здесь, вероятно, надо пояснить, что в те годы работа в животноводстве считалась в колхозе самой трудной: ведь ни о какой механизации, подвесных дорогах с вагонетками, автопоилках и прочих привычных теперь вещах тогда слышать не слышали… Все делалось вручную, собственным горбом! Приходилось таскать сотни ведер воды, вычищать вилами да лопатой горы навоза, замешивать и разносить опять же сотни ведер корма… И так с зари до зари! Да еще следи за помещением, утепляй его, заделывай дыры в стенах, бессонно выхаживай заболевших животных, поскольку ты в ответе за каждую голову! А то… война, каждая скотина на счету — оправдывайся после…

К свиньям же у нас, татар, издревле поддерживалось предубеждение: до колхозов в наших деревнях их совсем не разводили… Так что председатель предлагал сейчас маме работу не просто тяжелую, грязную — по тому времени малопочетную. И раньше бы мама, скорее всего, попробовала бы отказаться, но теперь, когда обещана председателем такая большая помощь от колхоза, ничего не оставалось, как согласиться.

— Когда же начинать? — только и спросила она.

— Сегодня, сегодня, товарищ Магсума! — обрадованно отозвался председатель. — Там, знаешь, две наши старухи были. Одна с месяц как померла, другую вчера внук к себе на квартиру в райцентр увез… Что поделаешь, товарищ Магсума, она совсем старая, внук ее районный работник… к прокурору не пойдешь! А свиньи бесятся, голодные, вот-вот свинарник разнесут… Иди туда, товарищ Магсума!

Так мама сделалась свинаркой.

И я, помогая ей, стал пропадать на ферме. Из школы вернусь, уроки сделаю — и туда… Чищу стойловые загоны, запариваю корм в железной бочке, со сторожем дедом Шайхи езжу в поле за соломой.

Замечательный он человек, дедушка Шайхи! Не забыть мне тех вечеров, что провел с ним на ферме, в обмазанном глиной и побеленном закутке, который звался сторожкой…

На плите варилась картошка, кипел чайник, дедушка Шайхи что-нибудь делал: чинил конскую упряжь или лапти плел — и разговаривал со мной… Он знал тьму всевозможных историй, да не просто рассказывал их, а всегда так, что, послушав его, ты чему-нибудь учился, что-то узнавал новое, интересное для себя. Про то, например, как жили люди в наших местах в старину; какие целебные травы растут в лесу и лугах, кто и каким образом излечился ими; по каким природным приметам можно предсказать погоду на завтра, на целую неделю… Многое по сей день помню и, если можно так выразиться, применяю на деле — из услышанного когда-то от дедушки Шайхи!

И удивительным казалось мне, что этот седой, подслеповатый человек ничем, кроме своих рассказов, не отличавшийся от всех прочих, двадцать с небольшим лет назад был бойцом в Чапаевской дивизии, знавал Чапаева, с поднятой вверх шашкой мчался за его развевающейся буркой в атаку! Когда я смотрел в книгах картинки, на которых изображался Василий Иваныч на горячем коне, в той самой своей крылатой бурке, с бойцами вокруг него, — очень хотелось мне