Дживс и Вустер (сборник) - Пэлем Грэнвилл Вудхауз Страница 107

Я сразу нашел слабое место в его рассуждениях.

– Но Гасси не попугай.

– Да, сэр, но…

– По-моему, сейчас самое время хорошенько разобраться в том, кто такой на самом деле Гасси Финк-Ноттл. Он сам, похоже, думает, что он самец тритона, а вы сейчас предположили, что он попугай. На самом же деле он обычный заурядный придурок и позарез нуждается в бодрящей дозе горячительного. Поэтому довольно дискутировать, Дживс. Я принял решение. Случай трудный, к нему существует только один правильный подход, и я наметил в общих чертах, что следует предпринять.

– Очень хорошо, сэр.

– Итак, решено. Вперед, Дживс! И вот еще что: из моих слов вы, наверное, уже поняли, что я собираюсь осуществить свой план завтра. Вы, должно быть, спрашиваете себя, а почему именно завтра. Так почему, Дживс?

– Вероятно, потому, что коль суждено тебе свершенье, верши его без промедленья, сэр?

– Отчасти, Дживс, только отчасти. Главная причина, почему я назначил именно завтрашний день, состоит в том, что завтра – вы, конечно, об этом забыли – состоится вручение призов в классической средней школе в Маркет-Снодсбери, на котором, как вы знаете, Гасси должен быть звездой первой величины, распорядителем торжества. Таким образом, разбавив сок джином, мы не только придадим придурку храбрости, чтобы он сделал предложение мисс Бассет, но и приведем его в такое состояние, что он очарует всю маркет-снодсберийскую публику.

– Вы убьете сразу двух зайцев, сэр.

– Правильно, Дживс. Вы уловили самую суть. Теперь поговорим о мелочах. Хорошенько подумав, я решил, что будет гораздо лучше, если не я разбавлю сок джином, а вы.

– Сэр?

– Дживс!

– Прошу прощения, сэр.

– И я вам объясню, почему это гораздо лучше. Потому что вам куда легче получить доступ к излюбленному напитку Гасси. Как я заметил, его подают отдельно, в кувшине. Завтра перед ленчем этот кувшин будет стоять, скорее всего, в кухне или где-то поблизости от нее. И вам ничего не стоит плеснуть туда на три-четыре пальца джина.

– Да, сэр, но…

– Дживс, я вас просил избегать этих слов.

– Боюсь, сэр…

– «Боюсь, сэр…» ничем не лучше.

– Я хотел бы вам сказать, сэр, что мне очень жаль, но, боюсь, я должен выдвинуть nolle prosequi [72].

– Что-что?

– Данное выражение – юридический термин, сэр, означающий, что одна из сторон решает прекратить ведение дела. Другими словами, хотя я обычно с готовностью выполняю ваши приказания, сэр, в данном случае я должен почтительнейше отклонить ваше предложение о сотрудничестве.

– Вы отказываетесь?

– Совершенно верно, сэр.

Я был поражен. Теперь я понимал, что чувствует генерал, когда отдает приказ стрелять, а ему говорят, что полк сегодня не в духе.

– Дживс, этого я от вас не ожидал.

– Вот как, сэр?

– Никак не ожидал. Естественно, я понимаю, что разбавление джином апельсинового сока не входит в ваши повседневные обязанности, за которые вы ежемесячно получаете жалованье, и если вы желаете строго придерживаться буквы нашего соглашения, я ничего не могу с вами поделать. Но позвольте заметить, ваш поступок не укладывается в рамки, предписываемые добрым старым кодексом вассальной верности.

– Мне очень жаль, сэр.

– Ничего, Дживс, все в порядке. Я не сержусь, я только немного огорчен.

– Да, сэр.

– Пока, Дживс.

ГЛАВА 14

Расследование показало, что друзья Анджелы, некие Стретчли-Бадды, у которых она провела день, обитали в своем старинном поместье в Кингем-Мэнор, примерно в восьми милях от Бринкли, если ехать по направлению к Першору. Не знаю, что они за люди, но, должно быть, их общество очень приятно, раз Анджела проторчала у них почти до самого вечера и едва успела переодеться к обеду. Так что мне удалось приступить к выполнению своего плана только после кофе. Анджелу я застал в гостиной и, не теряя времени, взялся за дело.

Сейчас мною владели совсем иные чувства, чем сутки назад, когда я здесь же, в гостиной, приближался к Бассет с теми же намерениями, как теперь к Анджеле, а именно затащить девицу в укромный уголок в саду. Как я говорил Таппи, я всегда обожал Анджелу, и прогуляться с ней для меня одно удовольствие.

Едва на нее взглянув, я понял, что ей как воздух нужны моя поддержка и утешение.

Честно сказать, ее вид меня поразил. В Каннах это была истинная юная англичанка в своем лучшем воплощении, счастливая, полная жизни и искрящегося веселья. Теперь лицо у нее побледнело и осунулось, как у центр-форварда девчачьей хоккейной команды, которой чуть не перебили ногу да еще и наказали за подсечку. В любой нормальной компании ее вид тотчас привлек бы всеобщее внимание, однако в Бринкли-Корте царил такой мрак, что никто на нее и не взглянул. Я бы не удивился, если бы дядя Том, скукожившийся в своем углу в ожидании конца света, упрекнул Анджелу в разнузданной веселости.

Я приступил к делу со свойственной мне непосредственностью:

– Привет, Анджела, привет, старушка!

– Привет, Берти, дорогой.

– Рад, что ты наконец вернулась. Я по тебе соскучился.

– Правда, дорогой?

– Конечно. Не хочешь прогуляться?

– С большим удовольствием.

– Мне надо так много тебе сказать, однако разговор не для посторонних ушей.

В этот момент старину Таппи поразил приступ какой-то болезни, вроде падучей. Он сидел неподалеку от нас, рассеянно глядел в потолок, а тут вдруг затрепыхался, как пойманный на крючок лосось, и опрокинул столик, на котором стояли ваза, блюдо с ароматической смесью из сухих цветочных лепестков, две фарфоровые собачки и лежал томик рубай Омара Хайяма в мягком кожаном переплете.

Тетя Далия издала испуганный охотничий клич. Дядя Том, видимо, решил, что