Мир глазами Тамы - Кэтрин Чиджи

Кэтрин Чиджи

Мир глазами Тамы

Посвящается Алану, подарившему мне дорогу Пустошей, и моему птенчику Элис

Отдай небу

Сердце, полное гнева

Джеймс К. Бакстер. Погода высокогорья

Catherine Chidgey

THE AXEMAN’S CARNIVAL

Copyright

© ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

© Издание на русском язык. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка®

Часть I

Край холмов и гор

Глава первая

Давным-давно, когда я был птенцом, вернее, даже и не птенцом еще, а розовым голым комочком, упавшим на корни, корчащимся рубцом, ссадиной, ошметком, когда на пороге смерти я не знал о небе ничего, кроме ощущения окруживших со всех сторон перьев, теплого, словно облако, черного брюшка сверху, когда мои глаза были слепы и подобны непроросшим семенам, крошечным камешкам под кожей, когда мой клюв открывался, но тщетно, тщетно, тщетно, она взяла меня и положила к себе на ладонь. Пока она несла меня прочь, мои братья и сестры кричали вслед из нашего гнезда в высоких колючих ветвях:

– Отец! Отец! Где же ты? Вернись!

Наша мать тоже звала его отчаянным, испуганным голосом, но отец, добывая пищу, оставил нас беззащитными.

В тот первый день она пела странную человечью песню, укладывая меня в скользкую коробку с дырочками для воздуха: «Я в тебе, чмок-чмок, души не чаю…»

Потом раздался другой голос, более низкий, голос, который я уже знал и помнил, как его обладатель прокладывал себе путь вверх по нашему дереву, к гнездышку из веток, проволоки и шерсти. И тряс нас в наших скорлупках. «Правей», и «Сидеть!», и «Датчи, Датчи, барбос, фу!». Песня про мою щеку прервалась, и та, что пела, сказала:

– Не трогай его.

– Ты учить меня вздумала, детка?

– Я сказала, не трогай его.

Коробка резко накренилась, куда-то врезалась, а я словно весь превратился в коготки, пытаясь хоть за что-нибудь уцепиться.

– Я просто посмотреть!

Их дыхание касалось моей голой бесперой кожи. Короткий смешок ощущался как толчок, как сотрясение.

– У него нет шансов.

– Отдай крышку. Ему нужен покой.

– Ладно, но, ради бога, не придумывай ему имя. И потом не приходи ко мне плакаться.

Мне хотелось вернуться в скорлупу яйца, ощутить его защиту. Внутри скорлупы я осознавал свои размеры, то, как поджаты к груди лапки, а клюв касается крыла, как наполнен мною весь огромный мир. Я слышал изнутри, как мать говорит о солнце и ветре, которые могут жечь и тузить нас, ощущал, как она наводит порядок в гнезде, обустраивает каждый уголок, выбрасывает все острое, обо что может пораниться вылупившийся птенец. Еще я слышал голоса нашей стаи, а когда все ее члены запели разом, то почувствовал, насколько проникновенными стали ноты их песни. На острие моего клюва был костный нарост, подобие зуба, направленного на тупой конец яйца. Сестра и братья говорили со мной из глубин своих пестрых планет, призывали впустить воздух, сделать первый вдох в мягкой замкнутой тьме, и тогда я буду готов. Я слушал, как они стучат клювиками, пробивая звезды на своих небосводах.

– Сейчас? – спросил я.

– Сейчас, – прозвучало в ответ, и я зашевелился, двигаясь вместе с ними.

В скользкой коробке я лежал как камешек, и та, из-за которой я там очутился, потрогала меня, проверить, не умер ли, а потом накрыла ладошкой. Когда я согрелся, то стал просить еды. И проглатывал все то измельченное, размятое и отмеренное, что она заливала мне в клюв из маленьких шприцев. Я был голодной прорвой, которой не суждено выжить, но она одним пальцем погладила мне спинку и спросила:

– Как бы нам тебя назвать?

Тогда я еще не познал света, не мог познать его, а когда мои глаза впервые открылись, я подумал, что ее ладонь – это моя мать. Через день или два я стал видеть ее волосы перьями, черными рядом с белизной висков, плеч и шеи, и понял: она меня любит.

– Орео? – сказала она. – Суши? Домино? Или, может, ты – Панда? Или Буревестник? Нет, путаница выйдет. – Она подняла крышку коробки. – Ванилька-шоколадка?

Тот, что был с ней, тоже на меня уставился, речные камешки его глаз окружала краснота лопнувших сосудов белка. Волосы грязно-желтые, лицо загорелое, но с куриными лапками белых морщинок.

– Так и знай, если он не даст мне спать, придется свернуть ему шею.

– Он просто должен немного подрасти, а потом я его выпущу, – заверила она.

– Он еще и грязюку разведет.

– Я приучу его к порядку.

– Марни, это дикая птица. Такую не выдрессировать.

– Нет, птиц можно приучить жить в доме, когда они становятся постарше. Я в Сети читала.

– Он у нас столько времени не пробудет.

Марни что-то промычала.

– Если он останется надолго, родители потом не примут его обратно.

– Но они же нападут на меня, если попытаться сейчас подсадить его к другим птенчикам!

Пучки мягкого, как одуванчик, пуха перемежались на мне с острыми пеньками растущих перьев. Нелепое растрепанное создание, неуклюжий, словно слепленный наспех из чего попало птенец, любить которого могла лишь мать, я умостился на пальце Марни, как у себя дома, а она, напевая что-то себе под нос, прижала меня к груди, и я ощутил, как обретаю форму, оживаю. И начал махать крыльями. Просто чтобы понять, зачем они.

Моя скользкая коробка стояла в шкафу с водонагревателем, а сам шкаф – в прачечной, где были еще полки со спреями, ядами и белая морозильная камера. За окном раскинулись выгоны с сотнями, тысячами овец, жующих, гадящих, становящихся мясом, виднелись одинокие эвкалипты, и тополиные рощи, и громадные темные сосны, прорезавшие воздух на склоне холма черными силуэтами, которые тянули свои колючие ветки, не давая прохода солнечным лучам и ветру. Еще выше были горы, где не росло ни единого деревца. В моем шкафу лежали старые, обтрепавшиеся по краям полотенца и фланелевые простыни, истончившиеся от прикосновений тел, а горячим сердцем всего этого был цилиндр водонагревателя, он шипел и тикал. Марни оставляла дверь шкафа приоткрытой, когда укладывала меня спать, чтобы я не чувствовал себя в плену, но мне не следовало планировать побег,