Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин Страница 93

А вопросов скопилось множество. И мы еще несколько часов провели на Серебрянке даже после того, как покойного те же санитары отвезли на исследование в морг.

Я ничего особенного там, на Серебрянке, не делал, кроме того, что полагается делать человеку такой должности в таком случае. Но Фалалеев вдруг начал за что-то хвалить меня и даже сказал, что хотел бы работать со мной в контакте. Мне это показалось, однако, не очень лестным, и я ответил ему только:

– Ну что же…

6

Начальник наш уже вернулся, – наверное, хорошо поспал после обеда и был настроен, должно быть, весело, когда я зашел к нему доложить о происшествии с убийством Гибсона. Но все-таки, выслушав меня, он сказал, что, пожалуй, мне следует подумать о переходе с оперативной работы.

– Почему?

– Ну как почему? Все-таки процент раскрытий у нас не растет, а в последнее время даже снижается. Я уж не говорю об этом деле Сирых. Плевое дело, а мы столько возимся…

– Но его же не мы приостановили…

– Все равно позор нам. И теперь появились опять эти прихватчики. Граждане жалуются, что нет прохода вечером ни в садах, ни вообще на улицах. А сотрудники наши сидят по кофейням, по разным «Бель ами».

Значит, Петруша Пусляков видел, змей, меня с Трувером. Ну ладно.

– К тебе лично у меня нет претензий, – продолжал начальник. – Ты много чего хорошего делаешь. И эта статейка, которую ты за меня, так сказать, сочинил, имела известный эффект. И можно, как мне советуют, далее продолжать в том же духе. Но сейчас идет демобилизация из Красной Армии, и передо мной прямо ставят задачу привлекать в розыск демобилизованных. Их тоже некуда девать. То есть тебе надо подумать…

Я понял, что начальник намекает, что будет менять сотрудников, но меня оставит, так как я пишу за него в газету. И оскорбился. Я не знаю, как будут работать демобилизованные. Но я, кажется, начну работать как следует. Ничего этого начальнику я не сказал. Но все-таки вышел от начальника невеселый.

В дежурке меня поджидали Митя, чтобы отдать мой сверток со снимками, и Федя Колонков, который сразу спросил:

– Ну что?

Меня не расстроило заявление начальника. Напротив, я воспламенился желанием доказать ему, чего я стою, и бодрился.

Федя только пожал плечами, а Митя так пожалел меня и так хотел мне сделать приятное, что сказал:

– Я завтра поговорю с этим человеком насчет «Полового вопроса». Может, он разрешит под мою гарантию дать тебе почитать. Это один инженер.

– Как его фамилия? Трувер?

– А ты откуда знаешь?

– Познакомился.

– Это, к сожалению, не его книга. Он тоже взял у одного доктора…

7

Когда я пришел домой, мама стала собирать ужин. Есть мне не хотелось. Это бывает так, когда сильно устанешь – есть не хочется. Я разложил на столе снимки моей Л. Г.

– А это кто? – спросила мама.

– Тут одна…

– Хорошенькая. Давай вот здесь ее повесим…

– Ну зачем? – вяло сказал я и, чтобы не разговаривать, лег спать. Но долго не мог уснуть. То всплывали передо мной огромные глаза моей Л. Г., то текли по ее впалым щекам крупные, как жемчужины, слезы. Такие жемчужины бывали на булавках для галстуков у нэпманов или, нанизанные на нити, обвивали толстые шеи их жен. И рядом со мной все еще находился Трувер. Мне казалось, что он «не наш», что он «контрик», что он совершает еще что-то, помимо своих зримых дел, кроме радио, которое он устанавливал в бывшей церкви, кроме электрического подогрева для недоношенных младенцев в родильном доме.

Ничего тогда я о нем не знал, не знал даже, действительно ли он инженер и настоящая ли его фамилия Трувер. Но он удивлял, озадачивал, поражал меня. Это было как наваждение, как болезнь, как какой-то непонятный сон.

То, что Трувер говорил, не совпадало с тем, что писалось в газетах, о чем говорилось на собраниях. И поэтому представлялось мне враждебным и в то же время занимало меня. Он говорил: «Люди – это загадочные миры. Каждый человек – это мир неожиданный». – «И мы?» – «И мы. И нам с вами жизни не хватит, чтобы понять хотя бы самих себя».

Тревога томила меня. Нет, тогда я еще ничего не знал, все неожиданно трагическое еще будет с Трувером потом, после, но я предчувствовал его необыкновенную судьбу.

Трувер – его духи, запах табака, манера разговаривать, способ думать, перстень на его пальце с надписью: «Все проходит», который достался ему от отца, ошеломляли меня, вносили разлад в мое сознание, мою душу. Как будто он мне что-то важное рассказал, изменившее мою жизнь. Я никогда не смогу предугадать, что он именно скажет, как ответит.

Я лежал с закрытыми глазами, чтобы обмануть маму и не отвечать на ее обычные расспросы, но я не спал. Я был переутомлен и перевозбужден. Никогда мне еще не встречался такой человек, как Трувер. Даже в редакции, даже среди острых на язык заезжих журналистов, сыпавших остротами и цитатами. Все, что они говорили, интересовало меня, но не поражало. Трувер поражал.

И я знал, что, если встречу его завтра, послезавтра, через месяц, он все равно будет поражать меня. Он разговаривал и будет разговаривать со мной так, как будто он уже давно знаком со мной, давно знает меня. Кто он? Почему он интересуется мной? Почему мне так хочется его слушать и спрашивать обо всем, что неясно мне, что волнует меня?

У меня до сих пор был только один взрослый друг, намного старше меня, политрук с повторкурсов, уже женатый. Я ходил к нему иногда разговаривать, вернее, слушать его. Он считал, что у меня «голова забита мусором», но хвалил за честность и упорство. «Во всем должен быть классовый подход», – размахивая руками, кричал он. Если бы я даже рассказал ему о Трувере, он заявит: «Это недорезанный буржуй» – или еще что-то в этом роде. И посоветует мне читать Маркса. Но ведь и Трувер читал Маркса.

Он сам мне об этом говорил:

– Поверьте, я тоже атеист. Но мне жаль разрушений. Где вы найдете, как не в церкви, сразу поэзию, живопись, музыку, пленительную таинственность и еще многое другое, что невозможно выразить…

– Значит, вы за попов? – тупо спрошу я, как спросил бы мой друг политрук.

– Ну это слишком прямой вопрос. Дело обстоит серьезнее… Наивное занятие – пытаться уничтожить религию. Человечество еще вернется к религии в той или иной форме. Без религии неприятно появляться