Я — клоун - Константин Николаевич Зайцев Страница 7

— Удивляюсь, — орал дядя Боря, — как могла, черт побери, прийти мне в голову идиотская мысль обратиться к тебе? Ты разве брат?

— Прежде всего я честный человек, — гордо вскинул голову мой отец и поймал на лету соскочившее с носа пенсне.

— Честный? А Глеб будет в твоем институте?

— Будет, — спокойно ответил отец. — Но Глеб Колышкин не нуждается в протекции. Он сдаст экзамены на общих основаниях.

— Не беспокойся, Владимир, — не выдержала тетя Поля, — наш Пашенька тоже сдаст на общих основаниях и поступит…

— Да… и сдаст! — вдруг завопил дядя Боря, да так громко, что сразу стало ясно: он не верит самому себе. — И поступит, черт его побери!

Павлик толкнул меня локтем в бок и поднялся со стула.

— Не волнуйся, папочка, я уже сдал экзамены и уже поступил.

— Что ты мелешь, болван! — рассердился дядя Боря. — Нашел время для шуток…

— Я не шучу. Правда, поступил не в вуз, а в техникум, но все равно я студент. Глеб, подтверди.

— Да, это так, — сказал я.

— Пашенька! — кинулась на шею сыну счастливая мать. — Негодный, зачем же ты скрывал?.. Вот так сюрприз!

В другое время Павлику за такой сюрприз здорово бы влетело, но сейчас в глазах дяди Бори так и сверкало, так и переливалось торжество и злорадство.

— Вот так, Владимир, извини, что напрасно побеспокоил тебя. Как видишь, Павел Колышкин не нуждается в твоей протекции… Ты в какой техникум поступил, Павел?

Павлик побледнел.

— Очень хороший техникум, папочка! Он единственный в мире…

Дядя Боря вдруг начал краснеть.

— Чего ты тянешь, отвечай: в какой?

— По искусству, — чуть слышно прошелестел Павлик, — в общем, в цирковой…

Все с удивлением посмотрели друг на друга.

— Ничего не понимаю, — побагровел дядя Боря, — что значит цирковой?

— Через три года я уже стану настоящим артистом цирка, а потом буду таким, как Дуров или Виталий Лазаренко… — отчаянно барахтался Павлик.

— Идиот несчастный! — задохнулся дядя Боря.

Он бессильно облокотился на рояль, схватился за грудь и стал так тяжело дышать, словно только что перенес этот рояль на спине.

Мой отец усиленно протирал пенсне.

— И что же ты будешь делать там, в цирке, Павел? — спросил он.

Павлик покосился на меня и чуть слышно пробормотал:

— Я?.. Я буду жонглером…

Наверное, Павлик в эту минуту был прав. В самом деле, нельзя же лить бензин в раскаленную печь? Я тут же решил: пожалуй, и я назовусь акробатом или гимнастом.

— Сын главного бухгалтера — жонглер? — не удержался от улыбки мой отец. — Это оригинально!

Павлик маялся. Он вдруг сердито посмотрел на меня.

— А Глеб тоже поступил в этот техникум. Что ж ты молчишь? — возмущенно повернулся он ко мне.

И все повернулись ко мне. А дядя Боря вдруг ожил:

— Поступил ты или нет?

Я молча кивнул.

— Ага! — закричал дядя Боря. — И тоже будешь жонглером?

Не понимаю, что со мной произошло. Мне было страшно, и все же я встал, зачем-то четко, по-солдатски, сделал шаг вперед и выпалил:

— Я буду клоуном.

И наступила удивительная тишина. Такая бывает только глубокой ночью. Отчетливо было слышно, как громко тикают в углу столовой большие часы.

И вдруг тишину разорвал дребезжащий жестяной хохоток. Смеялся дядя Боря.

— Сын профессора — клоун! Ну, это сверхоригинально, черт побери!

Что-то хрустнуло. Все посмотрели на моего отца. Из его рук сыпались на пол мелкие осколки стекла. В пальцах сверкнула золотая дужка пенсне. Отец резко повернулся, вошел в кабинет и захлопнул за собой дверь.

И сразу в столовой стало шумно и жарко.

— Молодец, Глебушка! — кричала тетя Поля. — Ты настоящий товарищ!

— Да-a, Глеб, ты на высоте, — хлопнул меня по спине Павлик. — Ну, а насчет жонглера… сам понимаешь… — смущенно подмигнул он мне.

Громче всех кричал дядя Боря:

— Конечно, тебе, Павел, следовало бы дать хорошую взбучку за самовольство! Но уж если сын профессора будет клоуном, почему бы сыну бухгалтера не быть жонглером?.. Прощай, Лена! Поди дай воды своему профессору… Пошли, пошли!

И вся вторая ветвь генеалогического дерева Колышкиных исчезла за дверью.

И снова наступила гнетущая тишина.

— Ты хотел выручить товарища, Глеб, или это серьезно? — тихо спросила мама.

— Это серьезно, мама.

Она вздохнула.

— Да, кажется, я упустила тебя…

Она повернулась и пошла в кабинет к отцу.

А мы с Лилей остались вдвоем, она сидела сзади, в углу дивана. Спиной, лопатками чувствовал я ее взгляд, он, словно солнечный луч, пропущенный сквозь увеличительное стекло, почти ощутимо жег мне спину. Я обернулся.

Лиля шла мне навстречу, глаза ее были широко раскрыты, в них изумление, а мне казалось, даже восхищение. Так ли это?

— Ой, Глеб, как это смело!

К горлу подкатил комок. Да, она одобряет… Я почувствовал необыкновенный прилив сил, бодрости и готов был сдвинуть горы.

— Глеб, иди к отцу, — услышал я вдруг голос мамы, — он хочет говорить с тобой.

Она обняла меня. Значит, мне предстояло тяжелое испытание. Моя бодрость заметно убавилась. Неуверенно шагнул в кабинет.

То, что увидел там, потрясло меня… Отец! Что с ним? Никогда в жизни не видел его таким. Властный профессор, с гордым взглядом, с вечно выпрямленной, как стальная линейка, спиной, передо мной сидел сгорбленным старичком с беспомощным взглядом подслеповатых глаз.

Жалость острая нестерпимо душила меня. Бедный папа! Неужели сейчас окончательно добью его? Ведь и так всадил ему нож в спину…

Стоило отцу шагнуть мне навстречу, обнять, сказать два-три ласковых слова, и с техникумом, наверно, было бы кончено, моя жизнь потекла бы совсем по другому руслу. Но, заметив меня, он моментально выпрямился и пронзительно закричал на самой высокой ноте:

— Имей в виду, паршивец, этого не будет никогда!

Уж лучше бы он ударил меня. Своим презрительным окриком сразу уничтожил всю мою жалость.

— Будет, — сжав зубы, тихо, но твердо сказал я.

— Молчать! — почти завизжал отец и стукнул по столу кулаком. — Еще одно слово, и я выпорю тебя, мальчишка!

— А вот этого не будет, — сказал я так же твердо и даже не побоялся взглянуть отцу в глаза.

Отец задыхался. Молча сжигали мы друг друга взглядом. Борьба затянулась, казалась бесконечной. Впервые в жизни победил я. Взгляд отца вдруг погас. Он достал платок, вытер лоб и дрожавшие руки.

— Ну, вот что, — почти нормальным голосом сказал он, — ты сейчас извинишься передо мной, и все. Пусть эта затея забудется, как дурной сон.

Я жадно глотнул воздух — видно, не дышал целую вечность.

— Прости меня, папа, — как можно спокойнее сказал я, — извини, что сообщил тебе обо всем, возможно, в неподходящий