Я — клоун - Константин Николаевич Зайцев Страница 41

Я был рад Альке. Мне очень сейчас нужен, просто необходим рядом человек. Любой. Лишь бы излить душу, вызвать сочувствие…

Мы шли по Садовой, и я рассказывал Але историю своего поступления в техникум, как получилось это случайно, наперекор воле родителей, как это отразилось на моих отношениях с Лилей. Оправдывал Лилю…

Аля слушала нахмурившись, никакого сочувствия на ее лице не отразилось. Она не перебивала меня, лишь дважды вставила короткие, резкие определения. О моих родителях сказала: «У них предрассудки», о Лиле: «Она тебя никогда не любила».

Неожиданно стемнело, стал накрапывать дождь. Аля окликнула извозчика, ехавшего рядом. Он остановил лошадь, слез с облучка, достал из-под сиденья брезентовый плащ с капюшоном, накинул его на себя и поднял сложенную веером крышу пролетки. Мы уселись под эту крышу, извозчик тронул лошадь. Яркий блеск молнии разорвал темноту, артиллерийский удар грома оглушил нас, и крупные капли дождя забарабанили по крыше пролетки. Начался ливень. Лошадь фыркала, встряхивала головой, из-под копыт ее летели брызги. Стихия разбушевалась. Молния все чаще разрывала небо. И при каждом ударе грома Аля хохотала и кричала:

— Смотри, Глеб, как хорошо-то! Нет, ты не бросишь цирк, ни за что не бросишь!

Было непонятно, почему Алька решила, что я хочу бросить цирк, и какое отношение к цирку имела эта разгулявшаяся стихия? Но раскаты грома и яркие вспышки молнии странным образом успокоили меня.

Мы подкатили к подъезду гостиницы. Аля спросила, в каком номере я остановился, и сказала, что утром обязательно забежит. Я выскочил из пролетки и, спасаясь от ливня, вбежал в вестибюль гостиницы. Обернулся. Сквозь стеклянные двери увидел: пролетка еще стоит, из нее выглядывает голова Али. Махнул ей рукой, и пролетка тронулась.

В буфете ресторана купил два бутерброда с сыром и бутылку ситро. Скромный ужин.

Оставшись в номере один, вдруг почувствовал, как улетучивается мое спокойствие, как вновь охватывают отчаяние и тоска. Попытался отвлечься, поужинать. Подсохший сыр на бутербродах тускло блестел, углы его загнулись кверху, как носы у восточных туфель. Есть расхотелось. Я разделся, лег в постель и погасил свет.

Вместе с темнотой тоска навалилась на меня всей тяжестью. Как все повернулось, как рухнуло!.. А ведь было так хорошо… Перед глазами поплыли дни, проведенные в техникуме и в цирке, мелькали лица друзей. А сколько было творческого труда, сколько надежд, сколько неудач и удач, разочарований и ликования! Возникали всплески ярких воспоминаний о радостных минутах общения со зрителями, их смех, аплодисменты. И тут же вдруг выплывало отчужденное лицо Лили. Я метался. Вспомнились слова Али: «Она тебя никогда не любила». А ведь верно, разве может выбор профессии уничтожить любовь? Да будь Лиля хоть… кем угодно, разве я перестал бы любить ее? Всю ночь ворочался с боку на бок, не мог заснуть. Лишь когда совсем рассвело, забылся.

И казалось, тут же раздался стук в дверь.

— Кто там? — крикнул слабым голосом. Видно, дверь вчера я забыл закрыть на ключ, в номер вошла Аля. Она встревоженно смотрела на меня.

— Ты что, заболел?

Наверное, неважный вид у меня был после бессонной ночи.

— Я здоров, Аля… как бык.

— Значит, разбитая любовь? — презрительно фыркнула она. — Эх ты, хлюпик!

Я болезненно сморщился:

— Замолчи, Алька, ничего ты не понимаешь!

— Где уж нам уж! У меня ведь нет высшего образования.

— Нашла чем хвалиться.

— Ничего, зато в своем деле я тоже добьюсь высшей точки. А вот ты раскис, нюня!

В дверь постучали.

— Гони всех, Аля!

— Кто там? — крикнула она.

В номер вошла мама. Увидев меня, бледного, лежащего в кровати, бросилась ко мне:

— Болен?

— Нет, нет, мама, я здоров.

— Поздно же ты встаешь…

Она медленно оглядела казенную обстановку номера, задержала взгляд на лежащих на столе бутербродах с сыром и тяжело вздохнула.

— Бессонные ночи… Я не вижу, Глеб, чтобы выбранный тобою путь обогатил твою личную жизнь.

Неприязненно взглянула на Алю.

— Знакомься, мама, — поспешил я вмешаться, — это мой товарищ по работе, Аля Воронкова.

— Будем знакомы, — холодно сказала мама, но руки не подала, лишь слегка кивнула головой.

Аля вспыхнула и ответила таким же кивком.

Мама села на стул, положила на стол сумочку и повернулась ко мне:

— Ты упрям, Глеб, но здравый смысл, честность и справедливость всегда преобладали в тебе. Конечно, трудно, отдав какому бы то ни было делу столько времени и сил, вдруг сказать себе: я ошибся.

Аля побледнела и подалась вперед. Мама продолжала:

— Будь таким же мужественным, мой мальчик, каким ты был, выбирая этот путь. Так же решительно откажись от него.

— Вы неправы! — гневно сказала Аля. — У Глеба выдающийся талант, а у вас… предрассудки.

Мама медленно повернулась к Але и пристально посмотрела ей в глаза. Аля выдержала этот взгляд. Лицо мамы вдруг смягчилось.

— Я не узнала вас сразу, милая девушка. Это ведь вы вчера в цирке так бойко скакали на лошади? Сейчас вы совсем другая… Не знаю, какую роль вы играете в жизни моего сына, но горячее участие, которое вы в нем принимаете, вынуждает меня быть с вами откровенной. Поверьте, я не меньше, чем вы, хочу счастья Глебу. И не думайте, что я боюсь слова «клоун». С непередаваемым волнением, волнением матери, пришла я вчера в цирк. Пришла, чтобы наконец узнать, чего же достиг мой сын в своей удивительной профессии. И когда он появился на арене в образе маленького смешного человечка и публика встретила его с восторгом, я была горда и счастлива. Сначала мне доставляли удовольствие грубоватые, но забавные шутки, которые он в изобилии демонстрировал. Я смеялась от души вместе со всеми. Но чем дальше шло представление, мне становилось все грустнее и грустнее. Бесчисленные падения, удары стали вызывать жалость к нему, а в конце концов стало просто стыдно за него. Может, я неправа, Глеб?

— Ты права, мама, — быстро подтвердил я.

— Неверно все это! — с досадой сказала Аля. — Глеб лучший коверный. Иначе его не пригласили бы в Московский цирк.

— Лучший, и все же жалок, — покачала головой мама. — Уж никак не говорит это в пользу его профессии. Ты согласен со мной, Глеб?

— Согласен, — ответил я.

— Наконец-то! — вздохнула мама. — Как будет рад отец! Ты, конечно, не можешь бросить все сразу, сегодня же. Но когда?

— Никогда, — неожиданно для себя сказал я.

Мама вздрогнула.

— Не понимаю, Глеб…

— Я сам ничего не понимаю, мама…

— Тогда в чем же дело? Мы ждем тебя все, слышишь —