Я — клоун - Константин Николаевич Зайцев Страница 37

Я пробовал и так и этак, пробовал раз десять — ничего не получалось. Поясница ныла.

— Хватит на сегодня, — неожиданно сказал Акимов. — Делаешь неправильно, не задолбить бы. Отдохни. Завтра начнем сначала. Не отчаивайся, каскад мы поймаем…

Каскад мы поймали лишь на пятый день. Как приятно, оказывается, падать на спину и не ушибаться.

А как ликовали старички! Теперь они все опекали меня. Один принес огромных размеров английскую булавку. Другой подарил не менее огромный бутафорский перочинный нож и кстати снабдил репризой. Теперь, когда униформист подметал ковер, я издевательски подбрасывал опилки на только что выметенную часть ковра. Униформист ударял меня метелкой пониже спины. Следовал каскад. Вскочив, я выхватывал из кармана полуметровый нож, униформист в ужасе бежал с манежа. И зрители хохотали. И свою лучшую репризу со стулом, оказывается, я заканчивал несмешно. Акимов научил: в конце репризы надо встать ногой на сиденье стула, оно развалится на куски, и каскад, а за ним и смех неизбежны. Акимов показал, как надо составить куски сиденья, чтобы оно выглядело целым.

У старых циркачей есть много специфических секретов. Как воткнуть в голову клоуна топор, чтобы клоун этого даже не заметил и разгуливал по манежу с топором в голове. Как сделать, чтобы волосы у клоуна встали дыбом, а из глаз брызнули слезы, заливая манеж длинными струями. Как повиснуть под самым куполом вниз головой, держась за трапецию только пятками ног. И много-много других секретов, которыми при необходимости старички охотно делились со мной.

Постепенно я обрастал реквизитом. Приобрел мяч, искусно раскрашенный под арбуз. Это для ложного испуга зрителей. Если неожиданно бросить в публику мяч-арбуз, конечно, там крик ужаса, а затем хохот. Смеются над испугавшимися. Зрители почему-то испытывают огромное удовольствие, когда одурачен их сосед. Для этого же испуга приобрел корзину, наполненную деревянными яйцами, привязанными на веревочках.

Очень любил я ходить на местный воскресный базар с неизбежной «барахолкой». Впоследствии убедился, такие барахолки существуют во всех провинциальных городах. Барахолка тридцатых годов — удивительное зрелище! Товары лежали прямо на земле, на раскинутых кусках брезента. Чего здесь только нет! Забавно соседствуют гаечный ключ и театральный бинокль, начищенный до блеска примус и пожелтевшее боа из страусовых перьев, рыжие сапоги и дорожка на пианино с вышивкой ришелье. И тут же тоненькие трехкопеечные выпуски, где главные герои сыщики Нат Пинкертон, Шерлок Холмс и Ник Картер.

Я купил на такой барахолке оригинальную бутылку. Это была отлитая из стекла маленькая гитара. Сделана, видно, с рекламной целью, о чем говорила выдавленная на ее стекле надпись: «Коньяки Шустова».

И родилась реприза. После выступления музыкальных эксцентриков я выходил в манеж с настоящим большим футляром для гитары. Разложив на пюпитре ноты, доставал из футляра наполненную «вином» бутылку-гитару и выпивал стаканчик вина, после каждого глотка переворачивал ноты.

Для реквизита пришлось заказать и ящик, после чего был переведен хоть и в маленькую, но отдельную гардеробную.

Затраты, затраты! А зарплата небольшая. Не беда! На завтрак у меня развесные кильки (самый дешевый продукт) и черный хлеб. Ну и хозяйкин чай. Обедал в столовой. Обед, прямо скажем, скромный. Ходил полуголодный, худой и в отличном настроении. Приобрел много друзей, даже наладил отношения с Федькой Брельоном.

Сезон в Иваново-вознесенском цирке дотянул до конца вполне благополучно. К концу сезона завоевал всеобщее признание. Даже иностранные артисты, когда речь заходила обо мне, выпускали вместе с колечками сигарного дыма одобрительное бормотание. Еще бы, теперь смех сопровождал мои репризы в течение всего представления.

Сезон длинный, сменили четыре программы. А коверный-клоун, как принято, все тот же, не меняется. Сколько новых реприз пришлось освоить! Помогали и каскады. Любой «экспромт» закончишь каскадом — смех обеспечен.

Спасибо старичкам и главным образом Акимову!

⠀⠀

Часть третья

18

Я уже два года в конвейере. Работаю все увлеченнее, увереннее. Каскады довел, как говорится, до высшей кондиции. В конвейере уже стали поговаривать, что я один из лучших каскадеров.

За эти два года сменил несколько городов. Последний сезон провел в Воронеже. Город какой-то разбросанный, неуютный, и хоть областной центр, а дома на окраине, где я живу, небольшие, деревянные. Осенью грязь здесь непролазная, а до цирка километра три, и только пешком. На этой моей трассе транспорта никакого. Лишь громыхали по булыжной мостовой ломовые телеги, груженные мешками с семечками подсолнуха, они направлялись на склады маслобойного завода. Мальчишки, подкравшись сзади, проковыривали в мешках дыры и, подставив шапки, наполняли их семечками.

Цирк в Воронеже деревянный, построен давно и стоит, как и почти во всех провинциальных городах, рядом с базаром.

Зимний сезон в Воронежском цирке подходил к концу. Зима — чудесное время года, но почему-то всегда несказанно радуешься наступлению весны. Вместе с обновлением природы, казалось, обновляется что-то в твоей душе.

По утрам хожу в цирк репетировать. Широкие весенние лужи заливают тротуары Воронежа. В лужах отражаются облака. Я шлепаю по облакам. Настроение мальчишеское, весеннее, озорное. Солнце уже пригревает. Радует все: и лужи, и редкие облака, и капель, звенящая со всех сторон высокими музыкальными нотами, и веселый гомон воробьев. Жадно вдыхаю полной грудью легкий весенний воздух, словно запасаюсь им на весь трудовой, заполненный репетицией день.

В цирке темно и прохладно, неизбежный острый запах конюшни привычен и даже приятен. Однажды перед репетицией зашел, как обычно, в гардеробную-кабинет инспектора манежа. Инспектор стучал пером ученической ручки по дну чернильницы, с проклятиями срывал с конца пера прилипшие волоски и составлял программу вечернего представления.

— Слушай, Глеб, — инспектор отложил ручку в сторону, — готовься, пятнадцатого меняем программу.

Он достал из ящика письменного стола лист бумаги со штампом Центрального управления. Довольно равнодушно слушал я перечисление фамилий новых артистов и вдруг: «два — Калинз — два», комические турнисты.

Да, Колька Зайков с Ирой Калиновской уже выпустились из техникума, мы переписывались регулярно. Свои письма Колька неизменно подписывал: «Твой друг Калинз». Дурацкий псевдоним!

Дня через два на фасаде цирка вывесили афишу новой программы. В углу скромно напечатано: «Калиновская и Зайков. «Сценка на пляже».

— Обрусели иностранцы! — захохотал я.

Калиновская и Зайков! Скоро увижу… Стосковался по родным лицам.

За два года