Светлый праздник Пасхи. Рассказы русских писателей - Александр Иванович Куприн Страница 2

– Я и пистолета не возьму, – не унимается дочь.

– Отчего же? Авось кавалера по дороге подстрелишь.

– Да уж и так наказание! – говорит мать. – Ты вот смотри: мы остановились – и кавалеры ейные с нами. Ну что за охальники! Вы чего, господа? что вам? – обращается она к каким-то двум франтам.

– Ах боже мой! Да неужели и смотреть нельзя? – слышится у тех.

– Маменька, Бога ради!.. – дергает мать за рукав дочь. – Один из них подрядчицкий сын, и я с ним на свадьбе у Жилиных две кадрили танцевала. Ежели он мне поклонился, то не могу же я ему вместо учтивости язык выставить.

– Танцевала на свадьбе, а чего ж он теперь буркулы пялит?

– Ах, срам какой! Другие бы рады были, что на физиономию их дочери любуются, а вы…

Дама, шедшая впереди купца, опять встретилась рядом с ним около столика продавца.

– Еще раз здравствуйте! – кланяется ей купец. – Говорите, что я вам в спутники навязался, а сами за мной как нитка за иголкой. Нет, уж верно, Бог нас связал.

– Я, сударь, для ребенка. Должна же я девочке сластей купить.

– Так неужто другого-то прянишника впереди нет? Нет, сударыня, я в ваше головное соображение как раз в центру попаду. Теперича вы думаете так: хотя купец хвост у моего платья и оторвал, хотя и чихнул на меня, но все-таки он человек обстоятельный, а не мазурик, и ежели идет у меня по пятам, то карманы мои от мазуриков охраняет, значит, мне с ним расставаться не след. Верно?

Дама улыбается.

– Да уж верно! – прибавляет купец. – У нас эта умственная-то пронзительность есть! Примите от нас в презент вашей девочке пряничного петуха и заключимте мировую! – говорит купец и протягивает девочке пряник.

1881

Паутинные дни

Четверг Страстной недели. Полдень. В трактир средней руки входит гладкобритый мужчина пожилых лет с орденской бутоньеркой в петлице, поправляет очки на носу и, подойдя к стойке буфетчика, говорит:

– Налейте рюмку водки большого калибра.

– Это в Страстной-то четверг рюмочный калибр увеличивать! Прекрасно! Ай да Иван Иваныч! – приветствует его сидящий за бутылкой пива красноносый человек с косматыми бакенбардами во всю щеку и спрашивает: – Какими судьбами? Ведь сегодня целый день делами дома заниматься хотел.

– И действительно хотел, братец ты мой, потому дел пропасть, но что ж ты поделаешь, коли жена не дала. Вот оттого с досады и увеличиваю калибр, – отвечал гладкобритый и протянул руку красноносому.

– Из дома выгнали?

– Выгнали. То есть это истинное наказание! С самого раннего утра все бабы в доме словно с ума сошли: бегают с мочалками, с тряпками, трут, моют, чистят, выколачивают, проветривают. Всю квартиру выстудили отворенными окнами.

– Чистоту наводят перед праздниками? Это уж завсегда так. И у меня то же самое. Сегодня поутру как начали выколачивать камышовками зорю по мебели, так что твой взвод барабанщиков! Жена сегодня ни об чем и разговаривать не может, как только об паутине да об пыли.

Гладкобритый проглотил рюмку водки, поморщился и сказал:

– Но я одного не понимаю: отчего чистота нужна только перед праздником, а не в остальное время? Отчего в остальное время надо сидеть в грязи по уши, а перед праздником чиститься?

– А оттого, господин, что праздник светлый, – откликнулся наливавшийся чаем бородатый купец. – Перед праздником всякая тварь облизывается, а домашняя баба, известно, рада; ей дай только пополоскаться. Ну и перед мужем выслужиться хочет, чтоб подарочек поинтереснее получить. У меня сегодня дома еще хуже инструкция. Даже стряпни нет. Жена такие слова: «Иди, – говорит, – ты, Амос Вавилыч, на все четыре стороны и ешь что хочешь, потому мы сухоедением питаться будем». И точно, гляжу – баранки жует. Делать нечего, пошел по хмельным палестинам скитаться да солянки хлебать.

– Вы – дело другое. У вас лавка есть, где можете приткнуться, а мне дома нужно было деловые бумаги писать.

– Лавка моя, господин, в мусорных койках свой сюжет имеет, так как мы подрядные дела по очищению мусора ведем, так на койке не велик скус приткнуться. И хотя это самое амбре нам деньги дает, но тоже нюхать-то его перед праздниками невесело. Значит, мы с вами вровень. Сегодня я дома тоже хотел на счетах пощелкать, но никакой булгактерии не вышло из-за этой самой паутины, а только меланхолия.

– Именно меланхолия-с, выражаясь по-вашему, – поддакнул гладкобритый. – Кроткий я человек, а сегодня чуть не перекусал всех домашних – вот до какого бешенства меня довели! Только присел к письменному столу, входит жена. «Ты, – говорит, – сиди, я тебе не помешаю, а только легонечко по потолку да по стенам щеткой пройдусь». Гляжу – над головой моей половая щетка с тряпкой гуляет. Стиснул зубы – молчу. Вдруг сверху тряпка трах – и на бумагу. Все, что написал, то и размазали. Ругался-ругался, убежал в другую комнату и сел к подоконнику. Поломойка с тазом идет. «Вы бы, барин, ушли бы отселева, потому надо стекла перетереть». Послал к черту. Жена заступилась за нее и уж ругать начала. А свояченица стоит на коленях перед диваном и двумя камышовками мелкую дробь выколачивает. Пыль столбом. В горле засаднило, чихать начал. «Ах ты господи! – думаю. – Вырву-ка я у ней эти камышовки да брошу в печь». Подкрался к ней сзади и только хотел схватить ее за руки, а она как хватит меня камышовкой, да по очкам… И вот стекло разбила. Конечно, невзначай, но тут я в такую ярость пришел, что схватил чернильницу и вылил ее ей на голову. «Чисться же и сама, коли уж ежели такая ревность к чищенью пришла!» А сам схватил шапку, накинул пальто и сюда. Нацедите-ка мне еще рюмку водки такого же калибра, – обратился гладкобритый к буфетчику.

– Да-с, это действительно… Во время обметания пыли к бабе не суйся. Тут она что твоя тигра, – сказал купец. – Хорошо еще, что только очки разбила, а могла и узор на лике изобразить.

– Да и то изобразила легонький рисуночек над глазом, – проговорил красноносый, вглядываясь в физиономию гладкобритого.

– Что ты! Неужели? – воскликнул тот и бросился к зеркалу. – Ах боже мой! И в самом деле рубец! А я давеча сгоряча-то и не почувствовал. И припухлость, и царапина, и синяк. Вот мерзость-то! Ну как я буду в Пасху с генералом христосоваться? А он у нас такой подозрительный, сейчас скажет: «Пьян был». Каково это будет за свою ревность-то к