Я — клоун - Константин Николаевич Зайцев Страница 18

Я влез в свой широченный клетчатый костюм и, с трудом передвигая исполинские ботинки, вышел из гримировочной.

Студенты захохотали. Павлик победоносно орал:

— Ну, что я говорил, у кого лучшая клоунада?

За кулисы вбежал Слонимский:

— Начинайте уже! Вот босяки… Немедленно начинайте!

Возникла небольшая паника у занавеса: заело веревку. Занавес раздвинули руками, и перед затихшими зрителями появился Серж. На нем была знакомая бархатная толстовка, в которой на вечере выпускников щеголял Павлик. Серж не стал обременять публику даже коротким вступительным словом, он сразу доложил уважаемым гражданам, что сейчас их порадуют акробатическими шутками эксцентрики «два — Кольфед — два». И тут же на сцену выскочили оба акробата, «иностранный» псевдоним которых так не вязался с их внешностью, что не оставил ни у кого из зрителей сомнений в их рязанском происхождении.

Представление «Цирк на сцене» шло полным ходом. Приближался и наш с Павликом выход. Монотонно мотался я в темноте кулис, нервно поеживаясь от озноба, пытался отвлечься, вообразить себя где-то в другом месте… Но воображение буксовало, и я вновь оказывался за кулисами и страдал. Скорее бы уж на сцену!..

Мелькнуло озабоченное лицо Павлика.

— Блег, где ты? Приготовься, нас объявили…

Я сразу обмяк. Даже не заметил, как Павлик выскочил на сцену. В ушах однотонно звенело. Вдруг адский грохот все заглушил. Что это? Ах да, наш шумовой эффект. Постарались акробаты, организованные Павликом. Значит, пора…

Бросил на сцену палку-батон и страшным усилием заставил себя нелепо скакнуть и плюхнуться рядом с палкой. Ну?.. Где же смех? Я лежал среди удивительной тишины. Вот ужас! Поднял голову, взглянул в зрительный зал и встретился с сотнями широко раскрытых глаз. И вдруг глаза эти сузились и словно исчезли. Раскаты хохота, как первый весенний гром, потрясли стены зала. Зал качался.

А я, подброшенный какой-то невидимой пружиной, уже стоял на ногах. Смех разрастался. Волнения как не бывало. Я плавал, летал, порхал в своих пудовых ботинках и наслаждался свободой движений. Фальцет лился ручьем. И «зачепился» и «сломанался» вызвали оглушающие взрывы смеха. Антре катилось как по рельсам. Удивительное это чувство — власть. Власть над сотнями людей. Я повелитель! Стоило мне дрыгнуть ногой — смех, взвизгнуть — хохот. Все получалось, все ладилось. Может, хохот и не был таким оглушающим, но мне, впервые выступавшему перед зрителями в роли клоуна, он казался гомерическим. Я был потрясен способностью создавать в зрительном зале безудержное веселье. Так вот, оказывается, какой талант был зарыт во мне! Павлик тоже великолепно вышагивал по сцене и бойко, как петух, выкрикивал свой текст. Каким коротким показалось нам наше выступление! Хотелось купаться в смехе еще и еще. Но оба стаканчика уже очутились под одной шляпой, а мы с Павликом — за кулисами.

Ах как приятно принимать поздравления! Отовсюду сыпались удары по плечам и спине, нас обнимали, жали руки. Я растерянно улыбался. Павлик держал марку, принимал поздравления как должное.

В гримировочной Павлик, покрывая лицо густым слоем вазелина, небрежно процедил:

— Ну вот, Глеб, мы уже и на коне. Надо будет поставить вопрос в Центральном управлении о досрочном окончании этого техникума. Ты как думаешь?

Как думаю? Мог ли я сейчас думать? Я даже не понял как следует, что предлагает Павлик. Аплодисменты победным салютом все еще звучали в моих ушах, и мне казалось, что мы сейчас можем всё, и даже поставить вопрос в Центральном управлении.

Серж объявил антракт. Очень хотелось еще раз услышать похвалы и поздравления. С лихорадочной быстротой выскочил из гримировочной.

Зря я опасался, зря ругал Якова Борисовича: концерт нравился зрителям. Это оказалось легко объяснимым. Сезонники-строители, переполнившие клуб, не были искушенной аудиторией. Цены на билеты низкие, а накал страстей на сцене необычайно высок. Несложность трюков студенты возмещали такой бешеной самоотдачей, что зал то и дело взрывался аплодисментами.

Неудивительно, что все имели успех, все ликовали и, толкаясь за кулисами, жаждали похвал. Приходилось сыпать комплиментами направо и налево в надежде на взаимность.

Но вот страсти понемногу утихли, весь косяк комплиментов был поднят на борт. Я уже охотился за мелкой рыбешкой. И вдруг усмотрел в кулисах кита. Колька Зайков! Он не участвовал в сегодняшнем концерте и, видно, пришел из зрительного зала. Наш штатный критик Зайков, вечно всем недовольный, его похвала будет особенно весомой. С трудом скрывая радость, я спросил как мог равнодушнее:

— Что скажешь, Коля?

Зайков поджал губы.

— Честно, Глеб?

Что-то екнуло внутри.

— Конечно…

Зайков вздохнул и стал косить глазами в сторону.

— Мне было стыдно за тебя…

Бывает, шутник плеснет в бане холодной водой сзади на распаренного голого человека, тот обязательно вскрикнет. Я не вскрикнул, но молниеносно отскочил от Зайкова, обожженный его ледяной репликой. Что за человек этот Колька Зайков? Обожает видеть все в мрачном свете.

Я рассказал Павлику о мнении Зайкова. Павлик рассвирепел.

— Нашел кого спрашивать! Тоже мне авторитет. Дохлая селедка! Это он от зависти…

Я знал: Павлик с предубеждением относится к Кольке. Но все-таки странный Зайков парень. Все меня поздравляли, только ему стыдно за меня. Выходит, все ошибаются, один он прав?

…Все билеты были проданы и на второе представление «Цирк на сцене». Теперь уже я сидел в зрительном зале, а Колька дрожал за кулисами. Посмотрим, придира Зайков, чем ты сам блеснешь?

Представление разворачивалось в быстром темпе, и все же терпение лопалось: скорее бы появился Колька! На сцене трудился в костюме «багдадского вора» темпераментный «восточный жонглер» Колифас (тоже Колька, но Фасахов). Клоуны должны были выступать после него. Мне казалось, что чересчур медленно летают в воздухе мячи и палки, хотя багдадский вор крутился как черт. Наконец мяч описал в воздухе последнюю траекторию, и громкие аплодисменты проводили со сцены неутомимого Колифаса.

Серж объявил клоунаду. Я замер. На сцене появился Роберт. Между ним и Сержем завязался неотвратимый обмен салонными вежливостями и возмущениями по поводу опоздания рыжего. Но вот на сцену, задыхаясь не то от спешки, не то от волнения, ввалился Зайков. Ну и комедия! До чего же нелепая фигура. На нем мой клетчатый костюм и мои огромные ботинки. Лицо размалевано под обезьяну. Живот надорвешь глядеть, как он боролся с необъятным пиджаком, неудержимо сползающим с его худых узких плеч, как то и дело сваливались с его ног